В авторской статье исследуется граница между защитой нарушенного интереса и освобождением стороны от принятого ею риска. Требование добросовестности позволяет пресечь поведение, при котором участник договора формально опирается на принадлежащее ему право, но использует его вопреки обоснованному доверию контрагента. Однако обращение к этому принципу способно породить и другую проблему: неблагоприятный хозяйственный результат начинает восприниматься как достаточная причина для пересмотра договорённостей. На основе системного толкования гражданского законодательства и анализа позиций Верховного Суда РФ обосновывается связь критериев добросовестности с выбором правового последствия. К таким критериям отнесены основание ожидаемого поведения, доступные участнику сведения и способы действия, обоснованность доверия к его предшествующей позиции и характер затронутого интереса. Научная новизна состоит в их согласовании с правомерным распределением договорного риска: суду предлагается выяснять, могло ли ожидаемое от стороны поведение обеспечить интерес контрагента без изменения этого распределения. На материале информационных обязанностей и противоречивого поведения показано, почему установление недобросовестности ещё не определяет объём ограничения права. Обосновывается недопустимость распространения отказа в защите на требования, не связанные с выявленным нарушением, без указания дополнительных правовых оснований.

This article examines the boundary between protecting an infringed interest and exempting a party from the risks they have assumed. The requirement of good faith serves to curb conduct where a contracting party formally relies on a right they possess, yet exercises it in a manner that contradicts the reasonable expectations of the counterparty. However, invoking this principle can also give rise to a different problem: an unfavorable economic outcome may come to be perceived as sufficient grounds for renegotiating contractual arrangements. Drawing on a systemic interpretation of civil legislation and an analysis of the positions taken by the Supreme Court of the Russian Federation, the article establishes a link between the criteria for good faith and the determination of appropriate legal consequences. These criteria include the basis for expected conduct, the information and courses of action available to a party, the reasonableness of the counterparty’s reliance on that party’s prior stance, and the nature of the interest at stake. The scholarly contribution lies in aligning these criteria with the legitimate allocation of contractual risk; it is proposed that courts should determine whether the conduct expected of a party could have secured the counterparty’s interest without altering this risk allocation. Through an examination of disclosure obligations and inconsistent conduct, the article demonstrates why a finding of bad faith does not, in itself, dictate the extent to which a right should be restricted. Furthermore, it argues that it is impermissible to extend the denial of legal protection to claims unrelated to the identified breach without establishing additional legal grounds.