Кредитная организация, совмещающая банковскую и инвестиционную деятельность, подчинена многочисленным публично-правовым требованиям – лицензионным, пруденциальным, требованиям к поведению на финансовом рынке и к допуску клиентов к сложным инструментам. В законодательстве и практике нет устойчивого ответа на вопрос, какие гражданско-правовые последствия влечет их нарушение. Расширительное толкование п. 2 ст. 168 Гражданского кодекса Российской Федерации ведет к признанию ничтожной почти любой сделки, совершенной с нарушением банковского регулирования, а сведение реакции к надзорным мерам оставляет клиента без защиты и позволяет обходить специальные ограничения договором. В статье предлагается функционально-целевой критерий, требующий установить содержание нарушенного требования, охраняемый им интерес, связь этого интереса с положением контрагента и соразмерное частноправовое последствие. Обосновано различие между требованиями, направленными на устойчивость кредитной организации, и обязанностями, которые непосредственно защищают волеизъявление, осведомленность или имущество клиента. Нарушение пруденциального ограничения само по себе не порочит сделку; нарушение требования, установленного в интересах клиента, оценивается с точки зрения действительности волеизъявления, надлежащего исполнения и права на возмещение убытков. Анализ российского и азербайджанского права, а также английского, германского, нидерландского и швейцарского опыта показывает, что такой подход исключает и устранение специальных ограничений через договор, и необоснованное разрушение имущественных связей. Сформулировано предложение о законодательном закреплении критерия.

A credit institution that combines banking and investment business is subject to numerous public‑law requirements, including licensing rules, prudential limits, conduct‑of-business rules and rules on admitting clients to complex instruments. Neither legislation nor practice gives a settled answer as to the civil‑law consequences of breaching them. A broad reading of Article 168(2) of the Russian Civil Code leads to treating almost any transaction concluded in breach of banking regulation as void, whereas confining the response to supervisory measures leaves the client unprotected and allows special restrictions to be circumvented by contract. The article proposes a functional and purposive criterion that requires establishing the content of the breached requirement, the interest it protects, the link between that interest and the position of the counterparty, and a proportionate private‑law consequence. It distinguishes requirements aimed at the soundness of the credit institution from duties that directly protect the client's intent, awareness or property. A breach of a prudential limit does not in itself vitiate the transaction; a breach of a requirement laid down in the client's interest is assessed in terms of the validity of consent, proper performance and the right to damages. An analysis of Russian and Azerbaijani law and of English, German, Dutch and Swiss experience shows that this approach rules out both contracting out of special restrictions and the unjustified unravelling of property relations. A proposal for enacting the criterion in legislation is formulated.