Современное внедрение цифровых технологий в учреждения уголовно-исполнительной системы Российской Федерации становится причиной возникновения феномена «цифрового следа» осужденных, представляющего собой совокупность данных биометрического, поведенческого и коммуникативного характера, формируемых непрерывно в процессе исполнения наказания. Исследование направлено на формирование доктринальной модели специального правового режима указанного феномена, учитывающего его двойственную природу как инструмента государственного надзора и ресурса индивидуальной ресоциализации. Анализируются правовые пробелы, идентифицируемые исходя из соотнесения законодательства в сфере исполнения уголовных наказаний и защиты персональных данных, детально регулирующего физические условия изоляции, но оставляющего бездостаточного правового внимания последствия дальнейшего обращения с цифровой информации об осужденном. В работе осуществляется структурирование «цифрового следа» на отдельные компоненты, включая биометрические данные, поведенческие паттерны, коммуникативные данные и учетно-режимные сведения. Обосновывается целесообразность применения дифференцированного подхода к правовому режиму различных категорий данных (обязательное уничтожение поведенческих данных после освобождения, обезличивание биометрии для научных архивов, ограниченное хранение режимно-значимой информации по судебному решению и др.). Предлагаются законодательные изменения в ведомственные акты ФСИН России, закрепляющие сроки хранения, порядок доступа и право осужденного на ознакомление с цифровым профилем. Особое внимание уделяется проблеме «презумпции цифровой виновности», возникающей при использовании нейросетевых систем надзора беззаконодательных гарантий верификации алгоритмических выводов. Научная новизна исследования состоит в методологическом переходе от описания технологий цифровизации УИС к построению целостной системы видения доктрины правового регулирования данных, генерируемых в условиях пенитенциарных учреждений, с приоритетным балансом интересов государственной безопасности и фундаментальных прав человека.

The modern introduction of digital technologies into the institutions of the penal system of the Russian Federation is giving rise to the phenomenon of convicts’ “digital footprint,” which constitutes a set of biometric, behavioral, and communicative data generated continuously during the execution of the sentence. This research aims to formulate a doctrinal model for a special legal regime for this phenomenon, considering itsdual nature asboth an instrument of state surveillance and a resource for individual re-socialization. The study analyzes legal gaps identified by comparing legislation in the field of criminal sentence execution and personal data protection, which meticulously regulates the physical conditions of isolation butleaves the consequences of the further handling of convicts’ digital information without sufficient legal attention. The work structures the “digital footprint” into individual components, including biometric data, behavioral patterns, communication data, and records/regime information. The feasibility of applying a differentiated approach to the legal regime of various data categories is substantiated (e.g., mandatory destruction of behavioral data after release, depersonalization of biometrics for scientific archives, limited storage of regime-significant information by court order, etc.). Legislative amendments to the departmental acts of the Federal Penitentiary Service of Russia are proposed, establishing storage periods, access procedures, and the convict’s right to review their digital profile. Special attention is paid to the issue of the “presumption of digital guilt” arising from the use of neural network surveillance systems without legislative guarantees for verifying algorithmic conclusions. The scientific novelty of the research lies in the methodological transition from describing digitalization technologies within the penal system to constructing a holistic vision for the doctrine of legal regulation of data generated in penitentiary institutions, prioritizing a balance between state security interests and fundamental human rights.