Смарт-контракт в гражданском праве: технологическая основа, правовая природа и направления развития регулирования

Введение

Цифровизация гражданского оборота привела к появлению инструментов, которые не только фиксируют волю сторон, но и самостоятельно приводят ее в исполнение. Наиболее заметным из них стал смарт-контракт — компьютерная программа, автоматически совершающая заранее заданные действия при наступлении определенных условий. Идея «умного» договора была сформулирована Н. Сабо еще в 1990-х гг., однако практическое воплощение она получила лишь с распространением технологии распределенного реестра (блокчейн) [1; 2].

Для российского права тема приобрела особую актуальность в связи с несколькими обстоятельствами. Во‑первых, после вступления в силу 1 октября 2019 г. поправок к ст. 309 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ) ее абз. 2 п. 1 позволяет сторонам предусмотреть исполнение «путем применения информационных технологий, определенных условиями сделки» [3; 4]; при этом слово «смарт-контракт» законодатель так и не использовал. Во‑вторых, оборот цифровых финансовых активов и утилитарных цифровых прав строится на информационных системах, в которых автоматизированное исполнение является нормой [5; 6]. В‑третьих, в июне 2026 г. Банк России опубликовал Концепцию платформы коммерческих смарт-контрактов для цифрового рубля, предполагающую допуск участников рынка к разработке собственных смарт-контрактов [7]. Тем самым вопрос о правовой природе смарт-контракта перестает быть сугубо доктринальным.

Проблематика смарт-контрактов достаточно активно разрабатывается в отечественной науке (работы А.И. Савельева, Л.Г. Ефимовой, А.А. Волоса, М.А. Рожковой, Л.Ю. Василевской, Л.А. Новоселовой и др.) и в зарубежной литературе (E. Mik, K. Levy, E. Tjong Tjin Tai и др.). Вместе с тем единого понимания правовой природы смарт-контракта не сложилось, а значительная часть исследований выполнена до появления новейших нормативных и регуляторных решений в России и Европейском союзе.

Цель статьи — определить место смарт-контракта среди категорий гражданского права и предложить пути развития его регулирования. Для этого необходимо: описать технологию, на которой основан смарт-контракт; оценить существующие в доктрине взгляды на его природу; показать, как смарт-контракты связаны с токенами; сгруппировать проблемы, возникающие при их использовании; сравнить российский подход с зарубежными.

Материалы и методы

Материалами исследования послужили нормы ГК РФ и федеральных законов о цифровых финансовых активах и инвестиционных платформах, законодательство ряда штатов США, Республики Беларусь, Италии, акты Европейского союза, доклад Комиссии по праву Англии и Уэльса, документы Банка России, а также труды российских и зарубежных правоведов. Методологическую основу составили анализ, синтез и системный подход; из специальных методов применялись формально-юридический, сравнительно-правовой и историко-правовой.

Блокчейн как технологическая среда смарт-контракта

Смарт-контракт исторически и функционально связан с технологией блокчейн, хотя и не тождествен ей. Н. Сабо, которому принадлежит сам термин, полагал, что значительную часть договорных условий можно «вшить» в оборудование и программы так, что нарушать договор станет невыгодно, а порой и технически невозможно; простейшим прообразом смарт-контракта он считал торговый автомат [1]. Однако в отсутствие среды, которой стороны могли бы доверять без посредника, эта идея оставалась теоретической.

Такую среду предложила модель, описанная в 2008 г. под псевдонимом Сатоши Накамото: одноранговая сеть, в которой транзакции объединяются в блоки, связанные криптографическими хеш‑функциями, а консенсус достигается механизмом «доказательства работы», что исключает необходимость в доверенной третьей стороне [2]. По определению Национального института стандартов и технологий США, блокчейн — это распределенный цифровой реестр, устойчивый к несанкционированной правке, который обычно функционирует без единого места хранения данных и без центрального администратора; смарт-контракт там же охарактеризован как набор кода и данных, развертываемый в сети с помощью криптографически подписанных транзакций [8].

М. Свон выделяет три этапа развития технологии: «Блокчейн 1.0» (криптовалюты), «Блокчейн 2.0» (контракты, в том числе смарт-контракты, и иные финансовые инструменты) и «Блокчейн 3.0» (применение за пределами финансов) [9]. Именно на втором этапе, с появлением платформ, позволяющих исполнять произвольный программный код (прежде всего Ethereum), смарт-контракт превратился в массовый инструмент. С юридической точки зрения из технологии вытекают три значимых свойства: детерминированность исполнения (код исполняется так, как написан), практическая неизменяемость записей и автономность исполнения от воли сторон после запуска программы. Как будет показано далее, эти свойства одновременно составляют и ценность, и главную проблему смарт-контракта.

Правовая природа смарт-контракта

В отечественной науке широко цитируется формулировка А.И. Савельева: смарт-контракт — «договор, существующий в форме программного кода, имплементированного на платформе блокчейн, который обеспечивает автономность и самоисполнимость условий такого договора по наступлении заранее определенных в нем обстоятельств» [10]. По мнению этого автора, появление смарт-контрактов знаменует начало перемен в классическом договорном праве. Позднее Л.Г. Ефимова, И.Е. Михеева и Д.В. Чуб, проанализировав российские и зарубежные концепции, насчитали пять подходов к пониманию этого явления и констатировали, что «вне правового регулирования смарт-контракт является обычной компьютерной программой» [11].

Если свести дискуссию воедино, обнаруживаются четыре позиции. Сторонники первой видят в смарт-контракте самостоятельный договор либо особую договорную конструкцию. В частности, О.С. Гринь, Е.С. Гринь и А.В. Соловьев относят его к типовым (специальным) договорным конструкциям: это соглашение, совершенное с применением электронных или иных технических средств, при котором для исполнения обязательств не требуется дополнительного волеизъявления сторон [12]. Вторая позиция связывает смарт-контракт с электронной формой сделки и опирается на абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ, по которому письменная форма считается соблюденной и тогда, когда сделка совершена электронными или иными техническими средствами [3; 13]. В рамках третьей позиции смарт-контракт понимается как один из способов исполнения обязательства. Четвертая позиция четко отделяет программу от договора. М.А. Рожкова подчеркивает, что смарт-контракт по своей сути — компьютерная программа и именно поэтому не может быть приравнен к договору; автор предлагает видеть в нем цифровую надстройку над договором, которая служит для его заключения, исполнения либо прекращения [14].

Промежуточную точку зрения отстаивает А.А. Волос: смарт-контракт, по его мнению, не составляет отдельного вида договора, но придает договорному правоотношению особые черты и, в зависимости от обстоятельств, выступает то программой, то формой договора, то способом исполнения обязательства [15]. Ю.В. Трунцевский и В.В. Севальнев полагают, что действующее договорное право в основном справляется с регулированием сделок, совершаемых с помощью смарт-контрактов, и нуждается лишь в точечной адаптации отдельных принципов [16].

Думается, ответ подсказывает сам закон. Абзац 2 п. 1 ст. 309 ГК РФ трактует использование информационных технологий не как самостоятельный договор, а как условие сделки, определяющее порядок исполнения: стороны вправе договориться, что обязательство будет исполнено автоматически, как только наступят оговоренные обстоятельства, и без отдельного волеизъявления на этот счет [3]. Значит, юридически значима не программа сама по себе, а договоренность сторон о ее использовании. Программа же остается объектом прав (программой для ЭВМ по ст. 1261 ГК РФ) и инструментом, посредством которого стороны выражают волю и исполняют обязательства.

Итак, смарт-контракт — не особый вид договора, а программное средство, пригодное для любого договора, условия которого можно формализовать. Оно способно служить: а) формой волеизъявления, если сделка совершается через взаимодействие с программой (абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ); б) способом исполнения обязательства (абз. 2 п. 1 ст. 309 ГК РФ). При таком понимании к отношениям сторон применяются общие нормы об обязательствах и договорах, отдельный правовой режим для смарт-контрактов не нужен, а особенности автоматического исполнения учитываются в рамках этих норм.

Смарт-контракт и токен

Смарт-контракты и токены функционально неразделимы: токен, как правило, сам создается и обращается посредством смарт-контракта, который определяет правила его выпуска, передачи и погашения. Л.Ю. Василевская выделяет широкий круг функций токенов — от идентификации управомоченных лиц и учета активов до роли бездокументарных аналогов ценных бумаг и платежного средства — и сопоставляет их с «ценными правами» германской правовой традиции [17]. Л.А. Новоселова рассматривает «токенизацию» объектов гражданского права прежде всего как способ фиксации и передачи прав на эти объекты [18]; сходным образом Л.В. Санникова и Ю.С. Харитонова анализируют цифровые активы через призму их правового режима, а не технологии [19].

В отечественном законодательстве эта взаимосвязь выразилась в институте цифровых прав. По ст. 141.1 ГК РФ к ним относятся лишь права, прямо названные так в законе; их содержание и порядок осуществления задаются правилами информационной системы, а распорядиться ими можно исключительно внутри этой системы, без участия третьего лица [3]. Поскольку на практике правила системы воплощаются в программном коде, смарт-контракт оказывается технической оболочкой, в которой «записано» содержание цифрового права [5].

Особое место занимают невзаимозаменяемые токены (NFT), каждый из которых уникален и может быть привязан к определенному объекту, например произведению цифрового искусства [20]. Здесь смарт-контракт может автоматически исполнять условия, характерные для лицензионных и иных договоров (например, выплату вознаграждения автору при каждой перепродаже). Однако запись в реестре о принадлежности токена сама по себе не порождает исключительного права на произведение и не заменяет договор о его отчуждении или лицензионный договор, требующие соблюдения формы и согласования существенных условий. Это еще раз подтверждает, что смарт-контракт обслуживает правоотношение, но не подменяет его правовое основание.

Проблемы использования смарт-контрактов

Первая группа проблем связана с неизменяемостью кода. Гражданское законодательство допускает, что договор будет изменен или расторгнут (гл. 29 ГК РФ), например при существенной перемене обстоятельств (ст. 451 ГК РФ), а должник освобожден от ответственности при непреодолимой силе (п. 3 ст. 401 ГК РФ). Код смарт-контракта таких механизмов «по умолчанию» не содержит. E. Tjong Tjin Tai показывает, что учет форс-мажора и иных оснований освобождения от исполнения требует заранее программировать соответствующие сценарии [21], а B. Marino и A. Juels предлагают стандарты изменения и «отмены» смарт-контрактов, основанные на классических институтах договорного права [22]. Показательна история проекта The DAO (2016 г.): использование уязвимости в коде привело к выводу значительного объема средств, а последствия были устранены не правовыми средствами, а изменением правил самой сети.

Вторая группа проблем — расхождение между кодом и волей сторон. E. Mik подчеркивает, что программный код не способен адекватно отразить сложность реальных договорных отношений, а сам термин «смарт-контракт» вводит в заблуждение [23]. K. Levy указывает, что значительная часть «социальной работы» права основана на неточных, оценочных и сознательно не исполняемых принудительно условиях, тогда как смарт-контракт исполняет все буквально [24]. Возникает вопрос: что считать содержанием договора при расхождении текста, понятного сторонам, и кода, исполненного программой? Исходя из изложенной выше позиции, приоритет должен иметь согласованный сторонами текст (ст. 431 ГК РФ), а результат исполнения, не соответствующий ему, — квалифицироваться как ненадлежащее исполнение либо неосновательное обогащение (гл. 60 ГК РФ).

Третья группа проблем — «проблема оракула». Смарт-контракт «не видит» внешнего мира и получает сведения о юридических фактах (поставке товара, курсе валюты, наступлении страхового случая) от внешних поставщиков данных, которых называют оракулами. Если оракул ошибся или действовал недобросовестно, программа исполнит договор неправильно, однако кто в таком случае отвечает — стороны, разработчик или поставщик данных, — закон не определяет. Характерно, что Концепция Банка России выделяет доверенных поставщиков внешних данных в качестве самостоятельной роли на платформе [7].

Четвертая группа — защита слабой стороны. А.В. Чирков показывает, что для потребителя автоматизированное исполнение сопряжено с рисками непонимания условий, «зашитых» в код, и невозможности приостановить исполнение [25]. Поэтому к таким отношениям следует применять нормы ст. 428 ГК РФ о присоединении к договору и потребительское законодательство, а условие, лишающее потребителя права на отказ от договора, — признаваться ничтожным.

Пятая группа — разрешение споров. Трансграничность и псевдонимность участников блокчейн-сетей затрудняют определение применимого права и компетентного суда. О.Ф. Засемкова выделяет два направления: рассмотрение споров традиционными арбитражными институтами и создание децентрализованных механизмов разрешения споров в самой цифровой среде, ставящих вопросы об арбитрабельности, месте арбитража, признании и приведении решений в исполнение [26].

Правовое регулирование смарт-контрактов в России и за рубежом

За рубежом сложилось несколько моделей. Первая предполагает закрепление в законе понятия смарт-контракта и прямое признание его юридической силы. Так, закон Аризоны 2017 г. описал смарт-контракт как программу, которая реагирует на события, работает в распределенном реестре и может удерживать и передавать активы; при этом договор не теряет юридической силы только из‑за того, что в нем есть условие о смарт-контракте [27]. Похожие нормы появились в Теннесси и Иллинойсе. Декрет № 8 Президента Республики Беларусь понимает под смарт-контрактом программный код, который работает в блокчейне или другой распределенной информационной системе и служит для автоматического совершения и (или) исполнения сделок и иных юридически значимых действий [28]. Итальянский законодатель закрепил определение смарт-контракта в 2019 г. в законе об упрощении (Decreto Semplificazioni) [29].

Вторая модель — отказ от специального законодательства при признании достаточности общих норм договорного права. Комиссия по праву Англии и Уэльса в 2021 г. пришла к выводу, что действующее право способно охватить «умные» юридические договоры без законодательной реформы [30]. Близкий подход характерен для Франции, где урегулированы отдельные области использования распределенного реестра (например, учет ценных бумаг), тогда как сам смарт-контракт специального регулирования не получил [31].

В Европейском союзе сложилась третья модель: к смарт-контрактам предъявляются технические и правовые требования. По Регламенту (ЕС) 2023/2854 (Data Act) смарт-контракт — это компьютерная программа, с помощью которой автоматически исполняется соглашение или его часть. Статья 36 Регламента требует, чтобы смарт-контракты, обслуживающие соглашения об обмене данными, были устойчивы и защищены контролем доступа, допускали безопасную остановку и прерывание, обеспечивали архивирование данных и непрерывность работы и соответствовали условиям соглашения [32]. Тем самым европейский законодатель отказывается считать неизменяемость кода абсолютной.

Российский законодатель избрал путь, близкий ко второй модели. В первоначальном тексте законопроекта № 419059-7 «О цифровых финансовых активах» смарт-контракт определялся как заключенный в электронной форме договор, права и обязанности по которому исполняются через автоматически совершаемые цифровые транзакции [33]; в итоговую редакцию Федерального закона от 31.07.2020 № 259-ФЗ это определение не вошло [5]. Регулирование ограничилось общим правилом ст. 309 ГК РФ. Вместе с тем Концепция Банка России 2026 г. фактически формирует инфраструктурную модель: смарт-контракты определяются как программы (алгоритмы), автоматически исполняющие условия сделки при наступлении заранее определенных событий; предусматриваются роли разработчиков, организаций, проверяющих код и вправе запретить публикацию при выявлении уязвимостей, доверенных поставщиков данных и пользователей [7]. Это сближает российский подход с европейским, однако на уровне документа регулятора, а не закона.

Заключение

Проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы. Во‑первых, смарт-контракт не составляет самостоятельного вида договора; это программное средство, которое в рамках гражданско-правового договора служит формой волеизъявления и (или) инструментом автоматического исполнения обязательства, а правовую основу для его использования в России образуют абз. 2 п. 1 ст. 160 и абз. 2 п. 1 ст. 309 ГК РФ. Во‑вторых, смарт-контракты неотделимы от токенов и цифровых прав: именно они воплощают правила информационной системы, определяющие содержание цифровых прав и порядок их осуществления (ст. 141.1 ГК РФ). В‑третьих, ключевые проблемы применения смарт-контрактов (неизменяемость кода, «проблема оракула», расхождение кода и воли сторон, защита слабой стороны, разрешение споров) обусловлены разрывом между буквальностью программного исполнения и гибкостью договорного права.

Для их преодоления представляется целесообразным: 1) закрепить в ГК РФ легальное понятие смарт-контракта как компьютерной программы, обеспечивающей автоматизированное совершение и (или) исполнение сделки; 2) установить презумпцию приоритета согласованных сторонами условий сделки над программным кодом при их расхождении; 3) по примеру ст. 36 Регламента (ЕС) 2023/2854 потребовать, чтобы смарт-контракт можно было безопасно остановить, — по крайней мере в договорах с потребителями; 4) урегулировать, как распределяется ответственность между сторонами, автором кода и поставщиком внешних данных. В дальнейшем предполагается исследовать, как смарт-контракты заключаются, исполняются и прекращаются и как они используются в отдельных видах договоров.