Системные недостатки института ответственности за экологические правонарушения и проблемы правоприменительной практики

Юридическая ответственность за экологические правонарушения является основополагающим элементом механизма обеспечения экологической безопасности и защиты.

Вместе с тем, системные недостатки, присущие его функционированию в Российской Федерации, способствуют широко распространенному недовольству способностью закона регулировать эту сферу. Анализ законодательства, доктринальных источников и судебной практики выявляет несколько наиболее важных проблем.

Экологические правонарушения представляют собой сложную систему регулирования, в которой ответственность за экологические нарушения регулируется несколькими отраслями права. В связи с этим, существует т.н. «терминологическая неопределенность». По мнению Сухомлиновой М.Д. это проблема не только законодательного, но и прежде всего теоретического уровня или осмысления. Например, отсутствует единая позиция по определению понятия «экологическое правонарушение», Боголюбов С.А. оперирует понятием «экологическое правонарушение», Деревянко Л.А. использует термин «правонарушения в сфере экологии», а Абрамов В.Г.

использует термин «административно-экологическое правонарушение».

На практике, подобная терминологическая разобщенность создает сложности при квалификации деяний и применении мер ответственности.

Более того, существуют различия между принципами возмещения экологического вреда в различных отраслях права. Институт возмещения экологического вреда фактически представляет собой субинститут, выходящий за рамки гражданского права, что требует должного учета исключительных качеств природных ресурсов как общественного блага.

Учитывая данные обстоятельства, Конституционный Суд Российской Федерации постановил, что «оценка ущерба, нанесенного окружающей среде, и способы его компенсации должны основываться на реальной ситуации и действительных последствиях, а не на формальных методах, предложенных Минприроды» [1].

Появились новые проблемы, связанные с цифровизацией и внедрением ИИ в экологическую практику при отсутствии механизмов правового регулирования. Вопросы возмещения вреда так же остаются открытыми, например, государство вынуждено выделять существенные суммы из бюджета на устранение последствий экологического вреда, что указывает на недостаточную эффективность существующих гражданско-правовых мер ответственности. Эта ситуация усложняется отсутствием единообразного подхода к компенсации уже накопленного ущерба, несмотря на наличие в экологическом праве отдельного правового института, занимающегося его ликвидацией. Сложности практического характера вызывает и отсутствие единой методики расчета штрафа. Епереши А.В. отмечает, что «несмотря на то, что существует ряд законодательных актов, регулирующих вопросы административной ответственности за экологические правонарушения, нормы, определяющие размеры штрафов, часто оставляются на усмотрение суда» [2, c.286].

Эффективное применение административных мер ответственности осложняется тесной связью между контрольно-надзорными мероприятиями и возможностью возбуждения дела об административном правонарушении. Сложившаяся правоприменительная практика показывает, что нельзя начать производство по делу об экологическом административном правонарушении без предварительного надзорного контроля. В связи с действующим запретом на проверки субъектов предпринимательства, введенного Постановлением Правительства РФ от 10.03.2022 № 336 и продленного до 2030 года, многие категории предприятий освобождены от плановых проверок [3]. В результате даже при наличии явных признаков нарушений, зафиксированных техническими средствами, административное производство оказывается крайне затрудненным.

Экологическое законодательство страдает от разрозненности и отсутствия целостного подхода к регулированию в сфере охраны природы и использования ресурсов. Хлуденева Н.И. «именно коллизии запутывают правоприменителя, ведут к коррупции в системе государственного и муниципального управления, затрудняют реализацию целей законодательного регулирования и, как следствие, снижают эффективность экологического законодательства» [4, c.172].

На фоне общей тенденции к ужесточению государственной политики, эффективность механизмов защиты окружающей среды остаётся под вопросом. Институт ответственности за экологические правонарушения, будучи комплексным по своей природе, на практике теряет свою функциональность именно из-за того, что его структурные элементы выстроены без учёта системных правил.

Одним из камней преткновения является сама концепция юридической ответственности в данной сфере. Как справедливо замечает А.А. Демичев: «попытки обособить некую самостоятельную «эколого-правовую ответственность» выглядят теоретически шаткими, поскольку все её черты полностью укладываются в рамки классической административной и гражданско-правовой ответственности за нарушения в области природопользования» [5, c.223]. Доктринальная неопределённость напрямую влияет на качество правоприменения, порождая сложности при квалификации деяний и выборе подлежащих применению норм. Серьёзнейшим вызовом для правоприменения остаётся необходимость доказывания причинно-следственной связи между противоправным деянием и наступившим вредом природе. Верховный Суд РФ в Постановлении Пленума № 49 попытался облегчить участь истцов, закрепив презумпцию такой связи: если хозяйствующий субъект превысил установленные нормативы, например, по выбросам, то «бремя доказывания обстоятельств, указывающих на возникновение негативных последствий в силу иных факторов и (или) их наступление вне зависимости от допущенного нарушения, возлагается на ответчика» [6]. Однако на практике истец обязан предоставить суду весомые доказательства самого факта превышения нормативов, а это дорогостоящие экспертизы и другие данные. Фиксация экологических правонарушений — отдельный и крайне проблемный аспект. Анализ судебной практики вскрывает противоречивость судебных подходов и острую потребность в законодательном закреплении прозрачного механизма распределения ответственности.

Здесь мы сталкиваемся с парадоксом: когда виновник загрязнения не установлен, бремя ликвидации последствий, например, ликвидации несанкционированной свалки, зачастую автоматически перекладывается на муниципальный бюджет, то есть на плечи налогоплательщиков. Это происходит из-за слабой работы по установлению конкретных нарушителей и института «расщеплённой собственности», позволяющего возлагать ответственность на лиц, не являющихся прямыми причинителями вреда. Поиск определения надлежащего субъекта ответственности важнейшая составляющая данного вопроса. Суды ищут баланс между защитой конституционного права граждан на благоприятную среду и справедливым определением лица, обязанного возместить ущерб. Практика высших инстанций демонстрирует тенденцию к ужесточению подходов и исключению лазеек для уклонения от природоохранных обязательств. Однако нижестоящие суды не всегда глубоко исследуют все обстоятельства дела, чтобы установить истинного причинителя вреда, и не дают должной оценки бездействию органов публичной власти, обязанных по закону следить за состоянием окружающей среды. Показательно, что даже освобождение компании от административной ответственности не является препятствием для предъявления к ней гражданского иска о возмещении вреда, что порождает новую проблему — проблему соотношения различных видов ответственности за одно и то же деяние.

В Определении Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации от 24 апреля 2025 года № 309- ЭС24-22782 по делу № А50-15416/2023 [7] ключевая проблема отразилась в отмене ранее принятых судебных актов. Суть спора заключалась в том, что Росприроднадзор, зафиксировав разлив нефти на землях неразграниченной государственной собственности, предъявил иск о возмещении вреда к администрации Чердынского городского округа, поскольку непосредственный нарушитель установлен не был. Нижестоящие суды в удовлетворении требований отказали, мотивировав свою позицию отсутствием вины муниципалитета, однако Верховный Суд с таким подходом не согласился. Суд высшей инстанции указал, что невозможность установить конкретного причинителя вреда сама по себе не снимает с муниципального образования обязанности по организации надлежащего контроля за состоянием земель и ликвидации последствий загрязнения. Принципиально важным стал вывод о том, что бездействие администрации, выразившееся в необеспечении охраны окружающей среды на подведомственной территории, является формой противоправного поведения, достаточной для возложения на муниципалитет обязанности по возмещению вреда. Отказ же в иске, как подчеркнул суд, нарушает баланс публичных и частных интересов, противоречит конституционным основам охраны природы и подрывает мотивацию уполномоченных органов к оперативному установлению реальных загрязнителей.

Данное дело выявило проблему правоприменительной практики, связанную с отсутствием четких законодательных критериев определения надлежащего субъекта ответственности в условиях неочевидности причинителя вреда. С одной стороны, возложение на муниципалитеты безусловной обязанности оплачивать загрязнение, допущенное неустановленными третьими лицами, фактически превращает местные бюджеты в «страховой фонд», что влечет несправедливое перераспределение бремени на население.

Однако подобная правовая позиция высшей инстанции несет в себе латентную угрозу, т.к. она способна спровоцировать снижение процессуальной активности надзорных органов в установлении фактических загрязнителей. Если существует гарантированный ответчик в лице муниципального бюджета, у контролирующих структур возникает соблазн ограничиться формальной фиксацией вреда, не проводя исчерпывающих оперативно-розыскных и административных мероприятий по выявлению реального правонарушителя. Это приводит к порочному кругу:

публичный субъект платит за вред, который он не причинял, а действительный нарушитель уходит от имущественной и иной ответственности, сохраняя стимулы к продолжению противоправной деятельности. На практике, существует колоссальный разрыв между суммами предъявленного и реально взысканного ущерба. По статистике в 2025 году территориальные органы Росприроднадзора направили в суды иски о возмещении вреда на общую сумму более 165,6 млрд рублей, что на 44% превышает показатели предыдущего года. Количество рассматриваемых в судах споров выросло на 43% — до 2335 дел против 1634 в 2024 году, а общая сумма заявленных исковых требований достигла 123,2 млрд рублей. В целом за 2025 год суды приняли решения о взыскании ущерба на сумму более 99 млрд рублей. По данным Минприроды, общая сумма платежей за вред природе, поступившая от компаний, составила более 20 млрд рублей. Генеральный прокурор А. Гуцан заявил о выявлении свыше 293 тысяч нарушений экологического законодательства, по итогам проверок направлено 18,4 тыс. исков и возбуждено 1230 уголовных дел [8]. Существенный разрыв между суммами предъявленных требований и фактическими поступлениями в бюджет наглядно свидетельствует о том, что принцип «загрязнитель платит» на практике реализуется лишь частично. Проблема усугубляется сохраняющейся угрозой возложения двойной ответственности за одно и то же деяние, что напрочь отбивает у добросовестных природопользователей желание добровольно возмещать вред путём проведения восстановительных работ.

Законодательство в сфере экологии последних лет позволяет выявить и позитивные тенденции, в том числе и определенное переосмысление подходов к юридической ответственности в экологической сфере. Значительная роль отводится цифровизации государственного управления, в частности утверждённое Правительством РФ стратегическое направление цифровой трансформации экологической отрасли предполагает создание к 2030 году «повышение эффективности реализации мероприятий, связанных с созданием, развитием и эксплуатацией государственных информационных систем» [9]. В 2025 году Росприроднадзор начал активно применять мобильное приложение «Инспектор» для проведения дистанционных оценок соответствия, что знаменует переход к риск-ориентированному надзору и требует решения вопросов о допустимости и статусе цифровых доказательств, а также защиты персональных данных экологического мониторинга [10, с.570]. Кроме того, прорабатывается инициатива по внедрению упрощённых процедур привлечения к ответственности за незаконное перемещение отходов на основе видеофиксации, что, как отмечается в исследованиях, способно существенно повысить оперативность и неотвратимость наказания.

Научным сообществом обосновывается и прорабатывается необходимость перехода от сугубо карательной модели к восстановительной и стимулирующей. Среди перспективных мер предлагается внедрение «оборотных» штрафов, размер которых будет кратен сумме экономической выгоды от нарушения, развитие института административного запрета деятельности на срок до 90 суток и конфискации орудий правонарушения, а также создание программ экологического комплаенса, стимулирующих правомерное поведение предоставлением налоговых льгот и иных преференций.

Наблюдается последовательная политика государства по криминализации деяний, представляющих повышенную общественную опасность. В 2024 году ужесточена ответственность за сокрытие или искажение экологической информации (ст. 8.5 КоАП РФ), включая введение повышенных санкций за повторное совершение данного деяния. С 1 июля 2025 года установлена административная ответственность за «непредставление или несвоевременное представление отчета о выбросах парниковых газов, а также внесение в него заведомо ложных сведений».

Среди ключевых направлений реформирования — пересмотр системы наказаний в главе 26 УК РФ и внедрение альтернативных мер, таких как экологическая компенсация или судебный штраф, а также разработка новой концепции уголовной политики в сфере обеспечения экологической безопасности.

Ведется целенаправленная работа по унификации терминологического аппарата и процессуальных механизмов. Параллельно развивается гражданско-правовой институт возмещения экологического вреда.

Таким образом, основными направлениями совершенствования института юридической ответственности за экологические правонарушения выступают его цифровая трансформация, повышение экономической эффективности санкций при одновременном смещении акцента с карательных мер на восстановительные и стимулирующие, углубление дифференциации ответственности, гармонизация отраслевого законодательства, развитие гражданско-правовых механизмов возмещения вреда.