Информация и информационные технологии как объект государственно-правового регулирования

Вэпоху глобальной информатизации общества и проникновения в его жизнь информационных технологий термин «информация» стал особенно актуальным и часто использующимся. Информация является в настоящее время определяющей чертой нашего общества. Более того, многие ученые отмечают [1, c.20], что современное общество характеризуется не просто как информационное, а уже как цифровое (примерно с 2015 года).

В 2017 году в России указом Президента РФ была введена ныне действующая Стратегия развития информационного общества до 2030 года [2]. Если проанализировать текст данного нормативного акта, то можно отметить следующие основные принципы построения информационного общества в российском государстве:

–гарантированная реализация гражданами права на доступ к информации; –свобода выбора средств получения знаний при работе с различными типами информации; –параллельное существование цифровых и нецифровых форм гражданского оборота; –сохранение традиционных духовно-нравственных ценностей в информационной среде; –обеспечение требований законности при обращении с информацией о гражданах и организациях; –обеспечение государственной защиты интересов российских граждан в информационной сфере.

Во исполнение указа Президента Правительством РФ была утверждена государственная программа «информационное общество» [3], в соответствии с которой в России к 2030 году, в первую очередь, планируется достижение цифровой зрелости (то есть автоматизированы процессы административного управления, сформированы цифровые платформы во всех ключевых сферах) государственного и муниципального управления.

Легальное определение понятия «информация» закреплено в федеральном законе от 27.07.2006 № 149-ФЗ (в ред. от 23.11.2024) «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» [4], согласно которому под информацией следует понимать сведения (сообщения, данные) независимо от формы их представления.

Несмотря на то, что информация как совокупность определенных сведений известна человечеству с древних времен, особого внимания со стороны государства информация как объект регулирования получила только во второй половине прошлого столетия, когда категория информации с развитием науки и техники выделилась в самостоятельную область правового поля. В то же время информация как имманентно присущая человеческому обществу категория не имеет какого-то унифицированного определения. Ученые из разных областей знаний дают совершенно различные трактовки этому понятию.

Основоположник информационного права России И.Л. Бачило предлагала под информацией понимать «характеристику окружающего мира во всем его многообразии» [5, c. 25]. Так, например, Малышева Н.А. в результате своего научного исследования приходит к выводу о том, что информации присущ критерий экономической ценности, поэтому необходимо на законодательном уровне закрепить важнейшие с этой точки зрения свойства информации: объективность, полезность, практическая применимость [6, c. 89].

Матвеев С.П. подчеркивает, что не любая информация может быть предметом регулирования со стороны государства. Для того, чтобы являться объектом соответствующего правоотношения, урегулированного со стороны государства, информация должна, во-первых, нести «смысловой сигнал» для другого субъекта, во-вторых, поддаваться нормативно-правовому регулированию [7, c. 30].

Куликова С.А. предлагает дополнительные характеристик информации как объекта государственно-правового регулирования, например, достоверность, полнота, своевременность, новизна, неисчерпаемость и так далее [8, c. 10-11].

Именно в связи с многогранностью понятия информации законодатель закрепил в федеральном законе столь широкую дефиницию.

Важность регулирования информационной сферы в настоящее время отмечается также и принятием в 2016 году и ныне действующей Доктрины информационной безопасности России (Указ Президента РФ от 05.12.2016 № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» [9]).

Эффективное государственное регулирование информационной сферы позволит, с одной стороны, ускорить экономическое развитие общества, с другой стороны, обеспечить защиту прав и свобод человека в данной области.

Исходя из анализа текста Доктрины информационной безопасности России можно выделить следующие угрозы:

–информационно-технологическое воздействие на инфраструктуру в военных целях; –информационно-психологическое воздействие с целью дестабилизации ситуации в государстве; –информационное воздействие в террористических целях (привлечение к противоправной террористической деятельности новых лиц, разжигание межнациональной ненависти, пропаганда экстремизма и терроризма и т.д.); –рост масштабов киберпреступности; –высокий уровень зависимости отечественной инфраструктуры от иностранного программного обеспечения и информационных технологий.

В условиях быстрого развития информационного общества роль государства в регулировании общественных отношений претерпевает существенные изменения, меняется парадигма государственного управления. Современное демократическое государство как гарант правопорядка способно обеспечить информационную безопасность как личности, так и общества в целом – посредством концепции цифрового суверенитета.

Концепция цифрового суверенитета базируется на общей концепции суверенитета государства в контексте информационного пространства.

Если рассматривать суверенитет с позиции классической теории права (то есть как верховенство государственной власти на территории страны, ее независимость от международных субъектов), то мы сталкиваемся с рядом проблем, обусловленных спецификой цифровых отношений.

В первую очередь, само по себе понятие информационного пространства не находит единого толкования среди ученых. В научной литературе встречается, как минимум три его вариации: информационное пространство, виртуальное пространство, киберпространство.

Лихачев Н.А., например, предлагает рассматривать киберпространство и информационное пространство посредством категорий «частного» и «общего», отмечая следующие признаки киберпространства: наличие определенных уровней доступа, неограниченность пределов, определенная «территориальная» привязка (адрес, точка доступа и т.п.). Однако, конкретных критериев разграничения информационного и киберпространства исследователь не выделяет.

Мамычев А.Ю. и Мирошниченко О.И. делают вывод о том, что киберпространство есть информационное поле на базе всеобщей сети Интернет, не имеющее территориальных границ [10, c. 356]. Прончев Г.В. проводит демаркационную линию между понятиями «виртуальная реальность», «цифровая среда» и «киберпространство» посредством определения этих понятий как смежных, пересекающихся, но, однако не являющихся частью друг друга [11, c.52]. Так, ученый отмечает, что цифровая среда есть технологическая организация коммуникативной среды, в то время как киберпространство – человеческие взаимоотношения в этой среде, а виртуальная реальность – категория, относящаяся к ощущению пользователя в цифровой среде.

В то же время в научной среде встречается и иная позиция, согласно которой понятия «киберпространство» и «виртуальная реальность» тождественны. Добринская Д.Е., например, указывает [12, c. 68], что киберпространство состоит из трех элементов: физический, информационный, социальный. Соответственно, созданная виртуальной реальностью среда представляет собой ничто иное как то, куда с помощью цифровых технологий погружаются люди – киберпространство.

Проведенный анализ научных позиций относительно вопроса о соотношении категорий «киберпространство», «виртуальная реальность» и «информационное пространство» позволяет сделать вывод о том, что существенных различий, принципиально влияющих на нормативно-правовое регулирование отношений в информационной сфере, учеными не выделяется. Понятия «киберпространство» и «виртуальная реальность» могут исследователями отождествляться, а могут соотноситься как часть и целое или как смежные категории, однако, это не оказывает значительного влияния на государственное регулирование соответствующих отношений, куда важнее вопрос правовой квалификации самого информационного пространства, его свойств и границ.

В вышеупомянутой Доктрине информационной безопасности России упоминается не только информационное пространство, но и информационная сфера.

Понятия информационного пространства в Доктрине не закрепляется, однако, из содержа- ния указанных пунктов можно сделать вывод, что отечественный законодатель под информационным пространством предлагает понимать только в контексте международных отношений.

При этом дефиниция информационного пространства содержится в ином ранее упомянутом нами нормативно-правовом акте – Стратегии развития в России информационного общества до 2030 года. В пункте 4 отмечается, что информационное пространство есть «совокупность информационных ресурсов, созданных субъектами информационной сферы, средств взаимодействия таких субъектов, их информационных систем и необходимой информационной инфраструктуры».

Стоит отметить, что международно-правовое понимание информационного пространства несколько иное. Например, в Соглашении о сотрудничестве государств-членов Организации Договора о коллективной безопасности в области обеспечения информационной безопасности от 30.11.2017 в статье 2 закреплено, что информационное пространство есть совокупность информационной инфраструктуры, а также информации, ею обрабатываемой [13]. То есть мы видим, что международно-правовое понимание информационного пространства гораздо ближе к пониманию информационной сферы.

Термин «информационная сфера» употребляется значительно чаще (в пунктах 1, 2, 7, 8, 9, 14, 21, 29, 34, 35. Причем, в пункте 1 дано толкование указанного понятия, в соответствии с которым под информационной сферой понимается вся совокупность информации, объектов и систем, технологий, субъектов, деятельность которых связана каким-либо образом с информацией, а также совокупность механизмов регулирования соответствующих общественных отношений.

Исходя из анализа указанных правовых норм, можно сделать следующие выводы.

Во-первых, отечественное законодательство не отождествляет понятия «информационное пространство» и «информационная сфера», наделяя их разным юридическим содержанием. Во-вторых, информационное пространство рассматривается с позиции отношений субъектов информационной сферы, что позволяет соотнести понятия «информационное пространство» и «информационная сфера» через философско-правовые категории частного и целого.

В-третьих, наблюдается разрозненность нормативно-правового регулирования относительно смысла анализируемых категорий: их трактовки содержатся в разных нормативных актах, наблюдается некоторое смысловое противоречие с международно-правовым толкованием, что позволяет говорить о необходимости гармонизации понятийного аппарата в этой сфере на законодательном уровне.

Еще одной проблемой концепции цифрового суверенитета государства является то, что пространственный критерий (географический, территориальный) в рамках информационных отношений зачастую размывается, исчезает, что затрудняет определение границ суверенитета. Самарин А.А. считает, что экстерриториальное регулирование информационной среды выходит за рамки государственного суверенитета, поэтому киберпространство должно «саморегулироваться» [14, c. 13].

Однако, в условиях стремительного развития и распространения информационных технологий государство не может и не должно оставаться в стороне от урегулирования этой сферы, поскольку в противном случае такая концепция «саморегулирования интернета» может привести к глобальному росту киберпреступности.

Российское информационное агентство ТАСС сообщило, что по итогам 2024 года в России количество киберпреступлений достигло своего максимума за последние 5 лет. По состоянию на март 2025 года, как отмечается на портале МВД РФ [15], треть от всех преступлений – противоправные деяния с использованием информационно-телекоммуникационных технологий. Более того, их число уже за прошедшие 4 месяца 2025 года выросло на 3%.

Статистические данные позволяют говорить о том, что в настоящее время концепция невмешательства государства в регулирование информационного пространства терпит поражение. По совершенно верному замечанию Капустина А.И. [16, c. 102], допустить саморегулирование интернета — значит легитимизовать частный произвол.

Возникает проблема соотношения правового и информационного пространства государственного регулирования.

О важности определения территориального действия национального законодательства в информационном пространстве говорят не только отечественные, но и зарубежные ученые. Так, например, голландский исследователь Лодер А.Р. рассуждает о том, что невозможно применение закона, если не определена юрисдикция, поэтому для регулирования цифровой среды следует добиться понимания того, какие отношения возникают и существуют внутри этой среды, связать это с конкретным государством [17, c. 388].

Невозможно не согласиться с этой позицией, поскольку действие закона невозможно без определения его четких территориальных, временных и субъектных границ.

Среди современных ученых превалирует позиция, согласно которой территория действия цифрового суверенитета определяется исходя из информационной инфраструктуры.

Так, профессор Терентьева Л.В. полагает, что территориальный принцип действия цифрового суверенитета базируется на определении местоположения сервера и регистрации доменного имени [18, c. 125]. Такой подход представляется нам не совсем соответствующим условиям цифровой действительности, поскольку доменное имя может быть зарегистрировано за пределами России, сервер так же расположен за ее территориальными границами, тем не менее складывающиеся отношения в цифровом пространстве могут касаться российского суверенитета. Чаще всего это можно наблюдать в социальных сетях и мессенджерах.

Черемисинова М.Е. в результате исследования приходит к выводу о том, что границы информационного суверенитета строятся вокруг территории государства и технологической инфраструктуры, а также сетевых сообществ [19, c. 36].

Вполне обоснованно можно говорить о том, что в настоящее время цифровой суверенитет определенно выходит за рамки государственной границы, однако по сей день среди ученых и практиков не решена проблема пределов экстерриториальности цифрового суверенитета.

Современные государства все больше стремятся к созданию национальных, подконтрольных государству, платформ и сервисов. Однако, нельзя не заметить, что это не решает полностью проблему государственного регулирования информационных отношений, выходящих за пределы территориальной границы страны. В связи с этим особенно актуальным становится вопрос концепций управления информационным пространством в рамках международно-правового сотрудничества. В этих условиях концепция цифрового суверенитета представляет собой не ограничение классического понимания суверенной власти государства, а лишь расширение суверенных полномочий государства под влиянием глобализации и развития информационных технологий.

Российская модель цифрового суверенитета, находящаяся еще в стадии своего формирования, нуждается в дальнейшем развитии. Необходима, в первую очередь, унификация подходов к пониманию цифрового суверенитета и его сущности, а затем – обеспечение технологической независимости государства в области цифровых отношений. Кроме того, отметим, что государство как гарант обеспечения цифрового суверенитета страны должно в перспективе стать полноправным участником цифровых отношений.

Уже на современном этапе становится очевидным, что запретительные меры государственного воздействия в сети Интернет (например, применение мер ответственности к нарушителям правопорядка в виде блокировки сайтов, наложения штрафов и т.п.) – это лишь одна из граней возможной деятельности государства как участника цифровых отношений.