Гибридная радикализация обучающихся: правовые аспекты противодействия в условиях цифровой среды

Феномен радикализации молодёжи перестал быть предметом исключительно психологии или криминологии. Он приобрёл выраженное правовое измерение, что нашло отражение в российском законодательстве о противодействии экстремистской деятельности. Вместе с тем интенсивность нормотворчества не тождественна эффективности регулирования. В работе исследуется вопрос о том, в какой степени действующая правовая рамка учитывает реальные механизмы вовлечения обучающихся в экстремистскую деятельность.

Автор исходит из гипотезы о том, что феномен радикализации обучающихся носит гибридный характер: онлайн- и офлайн-факторы действуют не последовательно, а во взаимосвязи, формируя непрерывный процесс, который не различает цифровую и физическую среду. Действующее законодательство, однако, построено на дихотомии «онлайн – офлайн», что создаёт пробелы в правовом реагировании.

Цель исследования – выявить системные дефекты правового регулирования противодействия гибридной радикализации обучающихся и определить направления их устранения.

Для достижения поставленной цели решаются следующие задачи:

Определить правовое содержание понятий «экстремизм» и «радикализация» применительно к смешанным формам.

Проанализировать судебную практику признания движения «Колумбайн» террористической организацией.

Установить масштаб проблемы на основе статистических данных.

Провести сравнительно-правовой анализ опыта Европейского союза.

Выявить пробелы правового регулирования.

Сформулировать предложения по совершенствованию законодательства.

Научная новизна заключается в следующем: обосновывается необходимость введения в правовой оборот категории «гибридная радикализация» как основания для дифференциации правовых механизмов профилактики; предлагается систематизация правовой рамки противодействия скулшутингу с учётом комбинированного характера радикализации.

Проблема радикализации в образовательной среде традиционно исследуется в двух плоскостях: психологической (механизмы вовлечения, мотивация, групповая динамика) и криминологической (факторы риска, профилирование, профилактика). Зарубежная исследовательская литература оперирует понятием «гибридная» или «дуальная» радикализация – процесс, в котором онлайн- и офлайн-компоненты переплетаются, а не сменяют друг друга [14, с. 76]. Исследователи подчёркивают, что онлайн-контент часто обеспечивает первый контакт и нормализует экстремистские нарративы, однако дальнейшее углубление происходит офлайн – через личные связи, групповую динамику, символические действия [14, с. 78]. Радикализация, таким образом, не является линейным процессом; она возникает из сложного взаимодействия индивидуальных потребностей, идеологического контента и социальных сетей.

Эмпирическое обоснование гибридного характера радикализации представлено в исследовании Дж. Кеньона, Дж. Биндера и К. Бейкер-Болла, проанализировавших 235 осуждённых террористов: 113 (48%) классифицированы как «гибридный» тип (онлайн и офлайн), 93 (40%) – как офлайн‑тип, 29 (12%) – как онлайн‑тип [14, с. 80]. Данные подтверждают, что чисто онлайн-радикализация представляет собой относительно редкое явление; преобладает смешанная модель.

В российской правовой литературе проблематика противодействия экстремизму в образовательной среде представлена преимущественно анализом норм Уголовного кодекса Российской Федерации (УК РФ) и Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях (КоАП РФ). Комплексные исследования, учитывающие гибридный характер радикализации и институциональные изменения 2022–2026 годов (признание движения «Колумбайн» террористической организацией, введение ст. 10.2-1 и 10.2-2 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ, принятие Федерального закона от 31.07.2023 № 408-ФЗ), освещены фрагментарно.

Методологическую основу исследования составили: формально-юридический метод – для анализа нормативных правовых актов; сравнительно-правовой метод – для сопоставления российских и европейских механизмов; метод анализа судебной практики – для выявления подходов судов к квалификации скулшутинга; системный подход – для оценки механизмов во взаимосвязи онлайн- и офлайн-факторов. Ограничения исследования связаны с различиями в методологиях учёта статистических данных различных ведомств (МВД России, СК России, ФСБ России, Генеральной прокуратуры Российской Федерации), что обусловливает расхождения в абсолютных цифрах.

Конституция Российской Федерации закрепляет основы правового регулирования противодействия экстремистской деятельности [1], а Федеральный закон от 25.07.2002 № 114-ФЗ определяет экстремизм через перечень деяний, включая возбуждение розни, пропаганду исключительности или нарушение прав по признаку социальной группы. Закон охватывает не только насильственные действия, но и распространение экстремистских материалов [5].

Административная ответственность предусмотрена ст. 20.3 КоАП РФ (демонстрация экстремистской символики), ст. 20.3.1 КоАП РФ (возбуждение ненависти либо вражды) и ст. 20.29 КоАП РФ (распространение экстремистских материалов) [3]. Повторное нарушение по ст. 20.3.1 КоАП РФ влечёт уголовную ответственность по ст. 282 УК РФ [2]. Законодательство не содержит категории «радикализация» как процесса. Закон закрепляет перечень деяний, однако не определяет механизмы их формирования. Это создаёт пробел: правовое регулирование ориентировано на пресечение уже совершённых деяний, а не на предупреждение процесса вовлечения. Если радикализация носит смешанный характер, то механизмы, ориентированные только на цифровую среду (блокировка) или только на физическую (профилактика), не могут быть эффективными в отдельности.

Показательным примером гибридной радикализации является международное молодёжное движение «Колумбайн» (другое используемое наименование – «Скулшутинг»). Под скулшутингом (от англ. school shooting) в настоящей работе понимается запланированное вооружённое нападение на обучающихся или сотрудников образовательной организации. В российском праве легальная дефиниция данного понятия отсутствует; рабочее определение используется в настоящей статье для обозначения соответствующего круга деяний.

2 февраля 2022 года решением Верховного Суда Российской Федерации по делу № АКПИ21-1059С международное молодёжное движение «Колумбайн» (другое используемое наименование – «Скулшутинг») признано террористической организацией [9]. Решение переводит скулшутинг в категорию террористической деятельности, что влечёт применение ст. 205.5 УК РФ (организация деятельности террористической организации и участие в деятельности такой организации) и ст. 205.1 УК РФ (содействие террористической деятельности, включая вербовку) [2]. Возраст уголовной ответственности по ст. 205.5 УК РФ – 16 лет. Вместе с тем Федеральным законом от 17.11.2025 № 420-ФЗ статья 205.1 УК РФ включена в перечень составов, ответственность за которые наступает с 14 лет (ч. 2 ст. 20 УК РФ) [2]. Таким образом, за содействие террористической деятельности (включая вербовку) уголовная ответственность наступает с 14 лет.

Правоприменительная практика подтверждает это: Кассационным определением ВС РФ от 20.06.2024 № 222-УД24-33-А6 оставлен без изменения приговор, которым Галашина М.Ю. признана виновной по ч. 2 ст. 205.5 УК РФ [10]. Однако признание организации террористической не решает задачу предотвращения вовлечения. Исследования подтверждают, что радикализация происходит в комбинированном пространстве: онлайн-сообщества обеспечивают идеологию, а офлайн-среда (буллинг, изоляция) – мотивацию [14, p. 82].

Статистические данные свидетельствуют о тенденции к росту числа нападений на образовательные организации, однако их сопоставление затруднено из‑за различий в методологии ведомственного учёта. По данным Генеральной прокуратуры Российской Федерации, в 2024 году было выявлено 13 фактов подготовки нападений на образовательные организации, из которых 11 пресечены правоохранительными органами [22].

Данные за 2025 год демонстрируют расхождения в зависимости от ведомственного источника. Так, по сведениям МВД России, в 2025 году зафиксировано 11 нападений на образовательные организации в девяти регионах России [24]; по данным СК России, озвученным Председателем СК России А.И. Бастрыкиным на Петербургском международном юридическом форуме в июне 2026 года, – 6 нападений, 18 случаев приготовления к ним и 31 случай участия несовершеннолетних в деятельности международного молодёжного движения «Колумбайн» [16]. По данным МВД России, в 2025 году в 15 регионах предотвращено 21 нападение на учащихся и преподавателей; возраст лиц, готовивших нападения, снизился до 10 лет [18]. Генеральная прокуратура Российской Федерации сообщает о 49 пресечённых нападениях в 29 регионах [25].

Статистика за 2026 год (январь – июль) демонстрирует динамику по мере накопления данных. По данным МВД России, к 20 мая 2026 года число предотвращённых нападений возросло до 52 в 29 регионах [19]. Национальный антитеррористический комитет (НАК) сообщает о 37 предотвращённых нападениях на образовательные учреждения с начала 2026 года [17]. По данным Совета Безопасности Российской Федерации, в 2025/2026 учебном году (с сентября 2025 года по май 2026 года) зафиксировано 26 вооружённых нападений учащихся на образовательные учреждения, из которых 21 – в течение 2026 года [20]. СК России в первом полугодии 2026 года возбудил восемь уголовных дел по фактам совершённых нападений [16]. По данным МВД России, выявлено семь фактов оправдания деятельности движения «Колумбайн»; возраст лиц, вовлечённых в указанную деятельность, – от 11 лет, преимущественно 14–15 лет [19].

По данным НАК, в 2025 году было заблокировано более 170 тыс. фото- и видеоматериалов террористического содержания, что свидетельствует о масштабах распространения запрещённого контента в цифровой среде [17].

По сведениям Совета Безопасности Российской Федерации за первое полугодие 2026 года, число выявленных несовершеннолетних, преступивших уголовный закон, составило 11,4 тыс., что на 9% превышает аналогичный показатель прошлого года (10,5 тыс. лиц); число подростков, совершивших уголовно наказуемые деяния террористического характера, увеличилось с 88 до 196 [20].

Приведённые данные позволяют сделать несколько выводов. Во‑первых, проблема нападений на образовательные организации сохраняет устойчивый характер на протяжении 2024–2026 годов. Во‑вторых, наблюдается рост числа выявленных несовершеннолетних правонарушителей, в том числе совершивших преступления террористической направленности. В‑третьих, различия в методологиях учёта МВД России, СК России, ФСБ России, Совета Безопасности Российской Федерации и Генеральной прокуратуры Российской Федерации не позволяют говорить о единой количественной динамике; корректная интерпретация возможна лишь применительно к каждому ведомственному источнику в отдельности.

Регламент (ЕС) 2021/784. Обязывает платформы удалять террористический контент в течение одного часа после получения соответствующего предписания. Размер санкций определяется национальным законодательством государств-членов; Регламент требует, чтобы они были эффективными, соразмерными и сдерживающими. Предусматривается сочетание онлайн‑мер с офлайн-стратегиями дерадикализации [11].

Digital Services Act (Регламент (ЕС) 2022/2065). Обязывает крупные платформы (Very Large Online Platforms, VLOP) ежегодно оценивать риски радикализации несовершеннолетних и анализировать влияние алгоритмов рекомендаций. За систематические нарушения предусмотрен штраф до 6% годового мирового оборота [12].

Code of Conduct+. Обновлен 20.01.2025. Объединяет 12 платформ; обязывает рассматривать не менее двух третей уведомлений о языке вражды (hate speech) в течение 24 часов [13].

EU Knowledge Hub. Запущен 17 июня 2024 года. Ориентирован на интеграцию исследовательских данных и практических рекомендаций по профилактике радикализации [21].

Анализ выявляет шесть системных пробелов, препятствующих противодействию гибридной радикализации обучающихся:

Отсутствие категории «гибридная радикализация». Федеральный закон от 25.07.2002 № 114-ФЗ определяет экстремизм через перечень деяний, но не описывает процесс их формирования [5]. Регулирование ориентировано на пресечение совершённых правонарушений, а не на предупреждение вовлечения. Ни один субъект профилактики не наделён полномочиями выявлять и сопровождать лиц на ранних стадиях радикализации, когда онлайн- и офлайн-факторы лишь начинают взаимодействовать. Без процессуальной категории правовое реагирование стартует только после достижения радикализацией стадии уголовно наказуемого деяния.

Разрыв между онлайн- и офлайн-регулированием. Контроль цифрового пространства относится к компетенции Роскомнадзора, координация профилактики в образовательных организациях – Министерства просвещения [4]. Единый механизм обмена информацией нормативно не закреплён: Роскомнадзор не передаёт сведения о выявленном экстремистском контенте в образовательные организации, а те не информируют надзорный орган о признаках радикализации в офлайн-среде. При взаимосвязанном действии онлайн- и офлайн-факторов этот разрыв снижает эффективность изолированных мер.

Возрастные пороги уголовной ответственности. По ст. 20 УК РФ ответственность за наиболее тяжкие преступления наступает с 14 лет, за большинство экстремистских деяний – с 16 лет [2]. Данные МВД России фиксируют среди привлечённых за нападения на образовательные учреждения детей 10–11 лет [18, 19], что указывает на необходимость правового реагирования ранее порога ответственности. В этом возрасте механизмы ограничены профилактикой по Федеральному закону от 24.06.1999 № 120-ФЗ, не обеспечивающей адекватного ответа на ранние стадии вовлечения. Возникает правовой вакуум: несовершеннолетний уже подвергается радикализирующему воздействию, но ни один субъект не обязан принимать меры правового характера.

Отсутствие регулирования алгоритмов рекомендательных систем. Статья 10.2-2 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ обязывает операторов раскрывать информацию о рекомендательных технологиях, но не выявлять и блокировать контент, способствующий радикализации [4, 8]. Алгоритмы формируют «эхо‑камеры», многократно усиливающие экстремистские нарративы и ускоряющие радикализацию. Алгоритмическая рекомендация не рассматривается как самостоятельный объект регулирования, вследствие чего один из ключевых механизмов гибридной радикализации остаётся вне правового контроля.

Отсутствие федерального межведомственного алгоритма. На региональном уровне такие механизмы созданы: в Белгородской области действует проект «Безопасное детство» – мониторинг социальных сетей, реестр несовершеннолетних «группы риска», алгоритм действий при выявлении негативного контента экстремистско-радикальной направленности; проект охватывает 434 образовательные организации в 22 муниципалитетах [15]. На федеральном уровне единый порядок взаимодействия образовательных организаций, органов внутренних дел, Роскомнадзора и иных ведомств не утверждён, что обусловливает неравномерное применение профилактических мер: их эффективность зависит от инициативы регионов, а не от единых правовых стандартов.

Отсутствие проактивных обязанностей провайдеров хостинга. Статья 10.2-1 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ обязывает провайдеров уведомлять Роскомнадзор о начале деятельности, идентифицировать клиентов и взаимодействовать с государственной информационной системой противодействия правонарушениям [4]. Провайдер исполняет предписания об удалении запрещённой информации, но не обязан самостоятельно выявлять контент с признаками вербовки в террористическую или экстремистскую деятельность. Между тем именно провайдеры хостинга технически способны пресечь распространение вербовочного контента на стадии размещения, до массового потребления несовершеннолетними. Уголовное преследование владельцев платформ, не удаляющих террористический контент, – в частности, обвинение основателя Telegram П. Дурова по ч. 1.1 ст. 205.1 УК РФ за неисполнение требований об удалении каналов, используемых для вербовки и координации терактов [23], – демонстрирует реактивный подход: ответственность наступает post factum, а не предотвращает подготовку. По данным ФСБ России, через чат‑бот в Telegram завербованы 46 граждан в возрасте от 12 до 22 лет [23], что подтверждает роль цифровых платформ как инфраструктуры радикализации несовершеннолетних. Отсутствие проактивной обязанности выявлять и блокировать вербовочный контент до предписания оставляет один из ключевых каналов радикализации вне системного правового контроля.

Результаты анализа позволяют выделить пять направлений совершенствования законодательства:

Расширение понятийного аппарата закона путём закрепления определения гибридной радикализации как процесса взаимосвязанного и непрерывного формирования экстремистских установок под воздействием онлайн- и офлайн-факторов, что создаст основу для дифференциации профилактических мер с учётом специфики вовлечения. Это позволит выявлять лиц на ранних стадиях, когда уголовно наказуемый результат ещё предотвратим, и применять меры, соразмерные комбинированному характеру воздействия, а также обеспечит правовую базу межведомственного взаимодействия на всех этапах – от первичного выявления до индивидуального сопровождения [5].

Закрепление обязательного информирования в Федеральном законе от 29.12.2012 № 273-ФЗ. Дополнение закона нормой об обязанности руководителей образовательных организаций незамедлительно уведомлять территориальные органы внутренних дел о признаках радикализации обучающихся [7, 15] устранит разрыв между онлайн- и офлайн-регулированием: образовательная организация при обнаружении поведенческих маркеров (изменение поведения, интерес к экстремистской символике, изоляция) станет первичным звеном информационной цепи. Жизнеспособность такого алгоритма подтверждает региональный проект «Безопасное детство» (Белгородская область), включающий механизм действий при выявлении негативного контента и межведомственные соглашения [15]; федеральная инкорпорация обеспечит единообразие правоприменения.

Внесение изменений в ст. 10.2-2 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ предполагает возложение на операторов социальных сетей и информационных платформ обязанности выявлять и оперативно удалять контент, способствующий радикализации несовершеннолетних, а также ограничивать работу рекомендательных алгоритмов в отношении несовершеннолетних пользователей [4, 11]. Действующее регулирование охватывает технологии в целом, но не рассматривает алгоритмическую рекомендацию как самостоятельный фактор радикализации. Осуществимость подобного подхода подтверждает практика ЕС: Регламент (ЕС) 2021/784 устанавливает часовой срок удаления террористического контента, Digital Services Act обязывает крупные платформы ежегодно оценивать риски радикализации несовершеннолетних [11, 12]. Адаптация предполагает градуированные обязанности в зависимости от размера платформы и аудитории. Отдельного упоминания заслуживает доклад UNICEF «Защита детей в онлайн-играх: снижение рисков организованного насилия» (2025), фиксирующий игровые платформы как ключевую инфраструктуру радикализации – экстремистские группы используют внутриигровые чаты, голосовые каналы и сообщества для нормализации насилия и вербовки [26]. Рекомендации UNICEF включают интеграцию механизмов предотвращения онлайн-насилия в национальные системы защиты детей, обновление правовых рамок с прямым указанием на игровые платформы и внедрение принципа «безопасности по дизайну» (safety‑by-design), что согласуется с предлагаемой моделью градуированных обязанностей [26].

В рамках Федерального закона от 24.06.1999 № 120-ФЗ предлагается закрепить обязательные коррекционно-воспитательные программы для детей 8–15 лет с выявленными признаками радикализации, а также ответственность родителей за ненадлежащий контроль цифрового контента, потребляемого ребёнком [6]. Действующие механизмы в этом возрастном диапазоне ограничены мягкой профилактикой без обязательного характера. Программы должны сочетать психологическое сопровождение с контролем цифровой среды и реализовываться на межведомственной основе с участием образования, внутренних дел и социальных служб.

Изменения в ст. 10.2-1 Федерального закона от 27.07.2006 № 149-ФЗ возлагают на провайдеров хостинга обязанность выявлять контент с признаками вербовки в террористическую или экстремистскую деятельность с применением автоматизированного мониторинга [4, 11]. Действующее право обязывает реагировать на предписания, но не требует проактивного выявления. В регулировании ЕС проактивная логика реализована в Digital Services Act (оценка рисков радикализации крупными платформами), тогда как Регламент (ЕС) 2021/784 закрепляет реактивный механизм – удаление террористического контента в течение часа по предписанию и хранение данных шесть месяцев для расследования [11, 12]. Адаптация в российском праве возможна через градуированные обязанности: от автоматизированного скрининга для крупных провайдеров до усиленной модерации для малого и среднего сегмента. Целесообразно освободить провайдеров от ответственности за контент, выявленный и удалённый до предписания уполномоченного органа, что создаст стимул для проактивного мониторинга.

Проведённый анализ показывает, что радикализация обучающихся представляет собой гибридный процесс, в котором онлайн- и офлайн-факторы действуют во взаимосвязи, а не сменяют друг друга. Из этого следует, что противодействие такому процессу не может строиться на разрозненных мерах – результативен только комплексный подход, учитывающий непрерывность взаимодействия цифровой и физической среды. Действующее законодательство, прежде всего Федеральный закон № 114-ФЗ и Уголовный кодекс РФ, ориентировано на пресечение уже совершённых деяний и не ставит задачу профилактики самого процесса вовлечения. Признание движения «Колумбайн» террористической организацией [9] позволило криминализировать участие в нём, однако задачу предотвращения вовлечения это решение не снимает.

Ведомственная статистика на протяжении 2024–2026 годов устойчиво фиксирует сохранение проблемы и рост числа выявленных несовершеннолетних правонарушителей. Вместе с тем различия в методологиях учёта не позволяют говорить о единой количественной динамике: данные МВД России, СК России, ФСБ России, Совета Безопасности и Генеральной прокуратуры сопоставимы лишь внутри каждого ведомства [16, 17, 18, 19, 20].

Анализ выявляет несколько узловых пробелов. Прежде всего, в праве отсутствует само понятие «гибридная радикализация», что не позволяет дифференцировать профилактические механизмы. Сохраняется разрыв в возрасте ответственности: дети 8–15 лет уже подвергаются радикализирующему воздействию, тогда как правовые механизмы реагирования на этих стадиях ограничены мерами профилактики, не имеющими обязательного характера. Цифровые платформы не несут обязанностей по выявлению радикализирующего контента, а провайдеры хостинга – проактивных обязанностей по выявлению вербовочного контента. Для решения данных проблем необходимо ввести категорию «гибридная радикализация» в Федеральный закон № 114-ФЗ, закрепить межведомственные алгоритмы информирования в Федеральном законе № 273-ФЗ, усилить ответственность платформ и родителей, установить проактивные обязанности провайдеров хостинга. Опыт Европейского союза – Digital Services Act, Регламент 2021/784, Code of Conduct+ – и рекомендации UNICEF подтверждают эффективность интеграции онлайн- и офлайн‑мер в единую правовую рамку.

Показателен в этом отношении кейс применения ст. 205.1 УК РФ к владельцам платформ, не удаляющим террористический контент [23]. Он демонстрирует реактивный характер правового реагирования: ответственность наступает после наступления последствий. Превентивное регулирование на уровне хостинга способно сместить правовое реагирование на более раннюю стадию. Вербовка 46 граждан в возрасте от 12 до 22 лет через чат‑бот в Telegram [23] подтверждает, что без проактивных обязанностей платформ один из ключевых каналов радикализации несовершеннолетних остаётся вне системного правового контроля.