Квалификация преступлений террористической направленности, совершенных с использованием искусственного интеллекта и автономных систем

28 сентября 2026 года по случаю 25 – летия со дня создания Контртеррористического комитета Совета Безопасности ООН глава Контртеррористического управления ООН Дмитрий Зуев заявил, что терроризм как общественно-опасное и деструктивное явление продолжает эволюционировать [1]. Пользуясь нестабильной и сложной обстановкой в мире, террористы расширяют географию своей деятельности, а также внедряют в нее новые и развивающиеся технологии, в числе которых немаловажное место занимают технологии искусственного интеллекта (далее по тексту – ИИ) [2, с.126].

Столь нарастающие темпы развития терроризма и всё более активное применение террористами новых технологий доказывают ограниченную эффективность борьбы с данным явлением как со стороны органов государственного управления, так и международных организаций. История борьбы с терроризмом насчитывает не одно десятилетие, однако полностью искоренить данное явление не представляется возможным по настоящее время. Показательно, что государства реагируют на угрозы террористической направленности и на институциональном уровне. Так, к примеру Указом президента Российской Федерации в 2015 году в Министерстве иностранных дел Российской Федерации была учреждена новая должность – заместителя министра по вопросам противодействия терроризму [3].

Появление и стремительное развитие технологий искусственного интеллекта несомненно сказалось на всех сферах общественной жизни, правоприменительная деятельность не стала исключением. Каждый технологический рост и прорыв ставят перед компетентными государственными органами вопрос: как правильно квалифицировать деяние, совершенное с использованием новых средств.

Проблемы квалификации во многом обусловлены тем, что правоприменитель сталкивается с явлениями, содержание которых остается неопределенным. В связи со сказанным, прежде чем рассматривать проблемы уголовно – правовой квалификации, обратимся к определению ключевых понятий по теме исследования.

В правоприменительной деятельности и юридической доктрине для обозначения деяний, связанных с терроризмом, используются два термина — «преступления террористического характера» и «преступления террористической направленности», которые имеют достаточно похожую сущностную схожесть, но принципиально различную степень нормативной легитимности. «Преступления террористического характера» фигурировали в тексте утратившего силу Федерального закона от 25 июля 1998 г. № 130-ФЗ «О борьбе с терроризмом», в котором под такими преступлениям подразумевался перечень деяний, связанных с терроризмом. Вместе с тем действующий Федеральный закон от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму» данного понятия не содержит, оперируя категориями «терроризм», «террористическая деятельность» и «террористический акт». Несмотря на это, термин «преступления террористического характера» продолжает встречаться в ряде нормативных актов, например в Концепции противодействия терроризму в Российской Федерации (утв. Президентом РФ 5 октября 2009 г.) и в ведомственных нормативных актах — без определения и без указания на конкретные статьи Уголовного кодекса РФ (далее по тексту — УК РФ), что порождает правовую неопределённость. Термин «преступления террористической направленности» никогда не являлся законодательно определенным: он отсутствует как в федеральных законах, так и в УК РФ. Его использование обусловлено исключительно Постановлением Пленума Верховного Суда РФ от 9 февраля 2012 г. № 1, в названии которого — «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях террористической направленности» — фигурирует данная дефиниция. Использование в Постановлении Пленума данной категории дает основание утверждать, что названный документ посвящен категории преступлений, формально отсутствующей в федеральном законе и УК РФ. Таким образом, оба термина в настоящее время не имеют легального закрепления, однако если первый имел историческое нормативное основание, то второй представляет исключительно доктринально-правоприменительное использование. Как отмечают С.Ю. Субочев и А.Н. Шмыгун [8, с.146], действующий Федеральный закон не охватил понятия «преступления террористического характера», что не облегчит правоприменительную работу специалистов и не разрешит один из проблемных вопросов: что следует понимать под преступлениями террористического характера.

Отсутствие легального термина «преступления террористической направленности» представляет собой серьезную проблему применительно к деяниям, совершаемым с использованием технологий искусственного интеллекта и автономных систем. Если в отношении традиционных террористических преступлений, правоприменитель опирается на сложившуюся правоприменительную практику и на разъяснения Пленума ВС РФ, то в отношении террористических преступлений, совершенных с использованием новых технологий, такая практика практически отсутствует [5].

Рассмотрим, как именно террористы используют искусственный интеллект в своей деятельности, поскольку практика последних лет свидетельствует о том, что террористические организации активно адаптируют достижения в области искусственного интеллекта и автономных систем для подготовки и совершения преступлений [4].

Во‑первых, технологии искусственного интеллекта позволяют автоматизировать и систематизировать часть процессов преступной деятельности. В качестве примера выступает нигерийская террористская группировка «Боко Харам», внесённая Советом Безопасности ООН в список террористических организаций, основной целью которой было введение законов шариата на всей территории Нигерии и полного уничтожения западного образа жизни. Члены группировки рассматривали любую общественную и политическую деятельность, связанную с западными ценностями, как подлежащую безусловному запрету. К числу таких ценностей они относили светское образование, демократию западного образца и принцип разделения властей, голосование на выборах, ношение западной одежды, а также использование элементов современной западной культуры. В июле 2026 года, Cambridge Programme on AI Science & Policy (CASP) при Кембриджском университете был опубликован отчёт о применении ИИ внутри действующей террористической организации. Доклад основан на 57 полуструктурированных интервью с 27 бывшими участниками «Боко харам», проведённых на северо-востоке Нигерии в 2025–2026 годах. По словам бывших участников группировки, «Боко Харам» применял в своей деятельности такие сервисы как ChatGPT, Claude, Gemini, Grok, Meta AI и DeepSeek для перевода, пропаганды, оперативного планирования и технического устранения неполадок [9]. Кроме того, террористы не имели штатных инженеров и специалистов по вооружению, которых проблематично нанять, перевезти через границу и удержать. Боевики описывали системе возникающие технические проблемы (характеристики мотоциклов, необходимое расстояние, другие параметры), а ИИ выдавал готовое решение. В период с 2023 по 2024 год для членов «Боко Харам» были проведены обучающие семинары, где боевиков учили использовать ведущие ИИ чат‑боты, устанавливать VPN и программы шифрования. На примере «Боко Харам» можно сделать вывод о том, что технологии ИИ используются террористами в качестве средства автоматизации и систематизации боевой деятельности. Помимо прочего, данный пример наглядно показывает конкретный квалификационный вопрос: если боевик получил от чат‑бота техническое решение, которое привело к созданию мощного взрывного устройства, как это отражается на установлении субъективной стороны и причинно-следственной связи?

Другим направлением использования ИИ технологий террористами выступает создание масштабируемого пропагандистского контента террористическими организациями. Террористические организации посредством технологий ИИ генерируют изображения различного рода: видео контент новостных выпусков, а также дипфейки - аудиофайлы с голосами лидеров, читающих религиозные тексты. По данным американского аналитического центра Center for Strategic and International Studies, запрещенная в Российской Федерации международная террористическая организация Аль‑Каида распространяла изображения, созданные с помощью технологий искусственного интеллекта, а в 2024 году киберструктура Аль-Каиды – «Электронная армия Аль-Малахем» выпустила уникальное руководство «Удивительные способы использования чат‑ботов на базе искусственного интеллекта», в котором была дана подробная инструкция по использованию технологий ИИ в деятельности организации. Помимо прочего, Аль‑Каида использует инструменты искусственного интеллекта для перевода сообщений на различные языки [10]. Проблема квалификации таких деяний заключается в определении субъекта преступления. В данном случае правоприменитель стоит перед сложным выбором: субъект — оператор, использовавший ИИ и задавший промпт, разработчик модели или лицо, распространившее контент?

Одной из наиболее острых на данный момент сфер применения новых технологий террористами выступает использование автономных боевых систем — дронов и транспортных средств, способных к автономному распознаванию и поражению целей. Благодаря алгоритмам машинного обучения дроны могут анализировать изображения в реальном времени, идентифицировать цели и наносить удары без участия человека [6].

Примером использования автономных систем в совершении атак выступает операция «Паутина», проведенная вооруженными силами Украины 1 июня 2025 года накануне переговоров в Стамбуле лидеров двух стран. Суть указанной операции заключалась в атаке более 117 дронов на военные аэродромы России. Российские системы радиоэлектронной борьбы смогли успешно прервать канал связи между дронами и операторами, однако атака не прервалась. Дроны продолжили полёт и поразили цели благодаря терминальной автономии — режиму, в котором система самостоятельно распознаёт и удерживает цель по визуальным данным, без участия человека [11].

Таким образом можно сделать вывод о том, что решение о поражении конкретной цели принималось не человеком-оператором, а бортовым алгоритмом. Оператор лишь задавал общий маршрут и тип цели, а финальный выбор и наведение осуществлялись автономно. Проблема квалификации деяний с использованием автономных систем также состоит в том, что классическая модель состава преступления, где обязательны субъективная сторона преступления и причинно-следственная связь ставится под сомнение.

Рассмотрев основные направления использования ИИ технологий и автономных систем в совершении преступлений террористической направленности, можно отметить ряд проблем в квалификации таких деяний. Во‑первых, классическая модель уголовного права предусматривает, что субъективная сторона преступления — это внутренняя, психическая сторона деяния, которая отражает отношение лица к совершаемому им общественно опасному действию (бездействию) и его последствиям. То есть преступное деяние состоит из схемы умысел – деяние – преступный результат. В то время технологии искусственного интеллекта и автономные системы «вставляют» нечеловеческого агента между человеческим намерением и применением силы. Человек может запустить дрон с намерением атаковать военный объект, но система, «самостоятельно» интерпретировав данные сенсоров, выберет гражданскую цель. Кроме того, искусственный интеллект не обладает сознанием, волей и правосубъектностью, поэтому не может быть субъектом преступления. Следовательно, его «решение», принимаемое автономными системами и ИИ не является умыслом в классическом уголовно-правовом смысле [7].

Помимо прочего, проблемным вопросом является квалификация таких деяний, где система принимает решение на основе самообучения, далее приводя дрон в действие. В таком случае крайне сложно доказать, что лицо, запустившее дрон, предвидело и желало наступления конкретных последствий. Это доказывает невозможность вменения прямого умысла и дальнейшего привлечения к ответственности конкретного лица. Также стоит отметить, что автономность алгоритмов затрудняет установление причинной связи в преступном деянии. Как указывают О.А. Козина и Е.А. Соколова, проблема усугубляется тем, что причинно-следственная связь между действиями разработчика или владельца и вредом, причиненным автономной системой, может быть разорвана. Разработчик не предвидел и не мог предвидеть конкретное решение, принятое системой на основе самообучения; владелец не вмешивался в работу алгоритма» [12, с.76].

Помимо прочего, использование в террористических преступлениях технологий ИИ и автономных систем подтверждает теорию «опосредованного вреда» - ситуация, когда вред наступает не напрямую от деяния виновного, а через цепочку событий или с использованием «посредника - через автономное алгоритмическое поведение ИИ‑агента. Первоначальным звеном выступают действия разработчика — создание алгоритма, обучение модели, однако это действие отделено от наступившего и само по себе не порождает общественно опасных последствий. Далее оператор запускает систему, вводит исходные данные, ставит задачи или выбирает режим функционирования. Это звено также не находится в непосредственной причинной связи с конкретными общественно-опасными последствиями, поскольку оператор, как правило, не контролирует все последующие решения системы и не может предвидеть их в полном объёме. Затем в цепочку вступает автономное «решение» системы — выбор цели, определение способа и момента воздействия, которые осуществляются алгоритмом на основе самообучения. Именно это звено является ключевым: оно не является действием человека в уголовно-правовом смысле, но именно оно непосредственно обусловливает наступление вреда. Замыкающим звеном выступает наступление вреда — общественно опасных последствий, предусмотренных уголовным законом. Следовательно, причинная связь не обрывается, а растягивается: между действием человека и результатом возникает нечеловеческий агент, который принимает решение самостоятельно.

Таким образом, проведенный анализ позволяет утверждать, что применение террористической деятельности технологий ИИ и автономных систем подтверждает теорию опосредованного вреда в уголовном праве, при котором между действиями человека и преступным результатом появляется звено в виде автономного алгоритмического решения. Квалификация преступлений террористической направленности, совершенных с использованием ИИ и автономных систем, должна основываться на анализе следующих элементов: 1) роли и намерений разработчика; 2) действий оператора (запуск, ввод данных, постановка задач, выбор режима); 3) степени автономности и предсказуемости системы; 4) возможности и обязанности человека предвидеть и контролировать поведение системы; 5) наличия специальной цели террористического преступления. Совершение преступлений террористической направленности с использованием рассматриваемых технологий не создает нового состава, но влияет на квалификацию как способа, средства, обстановки и степени общественной опасности деяния, а в перспективе требует уточнения разъяснений Пленума ВС РФ и, возможно, введения квалифицирующего признака.