Принцип добросовестности в гражданском праве: критерии оценки поведения участников договорных отношений

Введение

Участник договорного спора имеет право безукоризненно сослаться на условие договора и всё же не получить должной судебной защиты. К примеру, кредитор, сам воспрепятствовавший исполнению, едва ли вправе рассчитывать на взыскание санкций за вызванную этим просрочку. Столь же сомнительно положение одной из сторон, которая подтверждала продолжение договора, а затем взяла и воспользовалась прежним основанием для отказа от него. В подобных случаях ссылка на добросовестность понятна. Гораздо труднее объяснить, какое именно обстоятельство делает осуществление права недопустимым и насколько далеко должен распространяться отказ в его защите. Этот вопрос особенно актуален для договорных отношений. Их участники преследуют разные, и при этом нередко противоположные экономические интересы. Выгодная для продавца цена может оказаться обременительной для покупателя; согласованный срок способен утратить удобство для одной из сторон. Из этого ещё не следует, что контрагент обязан сразу уступить. Если всякое несоответствие хозяйственных результатов ожиданиям участников объяснять недобросовестностью, то обязательность договора будет зависеть от последующей оценки его выгодности.

В цивилистике ранее были предложены разные способы раскрытия содержания доброй совести. Системное исследование принципа представлено в ряде научных исследований, так в работе К. В. Нам [1]; критерии, вырабатываемые судебной практикой, рассматривает Т. П. Подшивалов [2], функциональный подход обсуждает Р. Р. Лугманов [3]. Для поставленного нами вопроса особенно значимо обращение ученого В. А. Кокоревой к признакам недобросовестного поведения [5]. Такой путь позволяет судить о имеющем место нарушении по конкретным поступкам. Но признание поведения недобросовестным оставляет открытым вопрос о судьбе притязания: следует ли отвергнуть его полностью, ограничить отдельную часть или же применить иной способ защиты?

Мы считаем, что ответ связан с распределением договорного риска. При оценке поведения имеет смысл сопоставлять фактически совершённое действие с тем, которого контрагент мог обоснованно ожидать, и выяснять, сохраняло ли последнее принятую сторонами договорную нагрузку. Это сопоставление позволяет отделить уклонение от сотрудничества от отказа принять на себя чужой риск. В таком разграничении и его связи с пределами защиты права состоит развиваемое в статье ключевое положение. Проводимое нами исследование основано на системном толковании норм ГК РФ [8] и анализе правовых позиций Верховного Суда РФ. Законодательство нашей страны рассматривается по состоянию на 16 октября 2026 г., а приводимые наряду с судебными актами условные примеры служат пояснению нашей аргументации.

Собственный интерес стороны и обязанность учитывать интерес контрагента

В юридической практике пункт 2 статьи 1 ГК РФ признаёт за участниками оборота возможность приобретать и осуществлять гражданские права своей волей и в своём интересе. Следующий пункт той же статьи обязывает их действовать добросовестно. Такое соседство положений с правовой точки зрения, существенно: закон сохраняет самостоятельность частного интереса и одновременно определяет допустимый способ его осуществления. Участник договора наделен правом добиваться выгодных условий, настаивать на исполнении и отклонять не устраивающее его предложение. Обязанность учитывать контрагента при этом не равнозначна обязанности обеспечивать ему прибыль.

Содержание этой обязанности подробно раскрывается в пункте 3 статьи 307 ГК РФ. Закон гласит о необходимом содействии для достижения цели обязательства и о предоставлении необходимой информации. Следовательно, значение имеет связь содействия с тем отношением, в которое стороны вступили. Когда действия одного участника объективно необходимы другому для согласованного исполнения, отказ совершить их затрагивает саму возможность осуществления договора. Если же от контрагента ожидают принятия дополнительных расходов или обязанностей лишь потому, что ему это легче сделать, основание такого ожидания зачастую далеко не очевидно.

Представим себе, что поставщик обязан доставить товар на склад покупателя. Покупатель хоть и располагает сведениями о пропускном режиме, без которых транспорт не допустят на территорию, но своевременно их не сообщает. Обязанность предоставить эти сведения вытекает из необходимости обеспечить четкую и согласованную доставку. Иначе обстоит дело с ожиданием, что покупатель сам найдёт перевозчика и оплатит перевозку, возложенную договором на поставщика. Организационно он, возможно, способен это сделать. Как мы понимаем. юридически из такой способности ещё не возникает обязанность заменить контрагента в исполнении. Различие между двумя ситуациями обнаруживается через содержание договора, хотя обе допускают внешне сходный упрёк в недостаточном содействии.

Изучим пункт 1 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25, который связывает оценку добросовестности с поведением, ожидаемым от участника оборота, который учитывает права и законные интересы другой стороны и содействует ей [9]. Ожидание в данном случае не может определяться исключительно представлениями потерпевшего. Его основанием служат закон, договор, применимый обычай, существо обязательства, а также предшествующее этому взаимодействие сторон. Поэтому первым критерием оценки мы считаем юридическую обоснованность ожидаемого поведения. И чем менее определённа предъявляемая к стороне обязанность, тем убедительнее должно быть объяснение того, откуда она возникла.

С актуальным признанием такой обязанности связан ещё один вопрос: всякое ли ее нарушение свидетельствует о недобросовестности? А. В. Яровой справедливо в своей работе предостерегает от отождествления недобросовестности с гражданским правонарушением и отдельными элементами его состава [4]. Для взыскания предусмотренной договором неустойки за просрочку обычно не требуется дополнительно доказывать недобросовестность должника. Как мы знаем, нарушение срока уже имеет собственную юридическую квалификацию. Обращение к статье 10 ГК РФ приобретает иной смысл, когда участник пытается извлечь преимущество из созданного им препятствия или использовать чужое доверие для осуществления формально принадлежащего ему права.

Различается и само значение осведомлённости. Для иного заведомо недобросовестного осуществления права, обозначенного в пункте 1 статьи 10 ГК РФ, заведомо входит в характеристику запрещённого поведения. Между тем положительная обязанность сообщить необходимую информацию не исчезает только потому, что сторона не желала причинить вред. Поэтому сведение всех проявлений добросовестности к незнанию о неблагоприятных обстоятельствах не объясняет договорного сотрудничества. Здесь важны содержание обязанности и возможность исполнить её в той ситуации, в которой находился участник.

Сведения и доверие при оценке поведения сторон

На практике уд разрешает спор, уже зная, чем закончились отношения сторон. Для его участников многие обстоятельства в момент принятия решения часто оставались неизвестными. Это различие легко упустить, когда неблагоприятный результат представляется закономерным. Между тем обязанность предупредить об известном препятствии существенно отличается от обязанности заранее обнаружить его посредством специального исследования. Последняя может вытекать из закона, договора или профессионального характера деятельности, но нуждается именно в таком основании. Одного факта, что опасность впоследствии обнаружилась, будет недостаточно.

Отсюда следует второй критерий, связанный с оценкой доступных участнику сведений и реальной возможности действовать в соответствии с возложенной на него обязанностью. Вопрос о том, что сторона должна была знать, решается с учётом применимого правила и характера её деятельности. Профессиональный статус имеет значение для такой оценки, однако не делает осведомлённость безграничной. И напротив, ссылка на незнание будет малоубедительна, если участник сам препятствовал получению необходимых сведений, либо сознательно воспользовался тем, что контрагент не успевает их проверить.

Особенно отчётливо эта проблема проявляется при заключении договора. Так. пункт 2 статьи 434.1 ГК РФ устанавливает презумпцию недобросовестности при сообщении неполной или недостоверной информации, включая умолчание об обстоятельствах, которые должны быть раскрыты с учётом характера договора. Здесь, с юридической точки зрения, охраняется возможность принять осмысленное решение о вступлении в обязательство. Исследование А. С. Райниковым охранительных обязанностей участников переговоров [6] помогает нам объяснить, почему такая защита возникает до заключения договора. При этом свобода переговоров, рассматриваемая им как самостоятельный аспект свободы договора [7], предполагает возможность не достичь соглашения. Обязанность раскрыть существенные сведения не превращает переговоры в обещание заключить сделку.

Не снимает информационной обязанности и ссылка на недостаточную осмотрительность другой стороны. Контрагент действительно может иметь доступ к сведениям, которые разумно было бы проверить до заключения договора. Однако возможность проверки, к сожалению, часто не оправдывает заведомо ложного сообщения или намеренного затруднения доступа к достоверной информации. Отметим, что в споре о добросовестности важна не абстрактная способность стороны проявить больше заботливости, а то, какими средствами она располагала и как на их использование повлияло поведение другого участника.

В определении от 22 июля 2026 г. № 301-ЭС26-525(3) по делу № А43-194/2023 Верховный Суд РФ рассмотрел ситуацию, в которой значительная часть кредитной задолженности гражданина возникла по договорам, заключённым за три дня [12]. Некоторые банки не могли проверить действительную долговую нагрузку, потому что сведения о новых кредитах ещё не отразились в кредитной истории в онлайн режиме. Суд связал недобросовестность с использованием этого информационного разрыва, а также и с обстоятельствами принятия обязательств без намерения их исполнить. Ссылка на обязанность банков самостоятельно проверять заёмщика не устраняла значения его собственного поведения.

При этом Суд не согласился с другим доводом Россельхозбанка — об умышленном сокрытии кредитов при заполнении анкеты. Изучив эти обстоятельства, мы пришли к выводу, что формулировка раздела о доходах и расходах не позволяла однозначно понять, что от гражданина требуют подробно сообщить обо всех имеющихся у него кредитных обязательствах. За понятность анкеты в основном отвечает профессиональный участник рынка. Отклонение этого довода не изменило общего исхода: в части требования Россельхозбанка было оставлено в силе определение первой инстанции об отказе в освобождении от долга. Для рассматриваемой нами темы полагаем очень существенно то, что оценка одного эпизода не предрешила оценку другого. Признание заёмщика недобросовестным в свою очередь не сделало обоснованным любой предъявленный ему упрёк. Банкротные последствия этого дела имеют специальную правовую природу; за его пределами интерес представляет именно способ оценки информационного поведения.

Доступность сведений тесно связана с доверием к позиции контрагента. Сторона принимает свои решения, опираясь не только на текст соглашения, но и на последующие заявления, принятие исполнения и четкое согласование дальнейших действий. Поэтому важным критерием является обоснованность доверия, вызванного предшествующим поведением участника. Существенна при этом не неизменность его намерений как таковая. Известно, что переговоры допускают пересмотр предложений, а ход исполнения может обнаружить новые обстоятельства. Юридическое значение имеет противоречие, при котором сторона отказывается от позиции, на которую сама дала основание положиться.

Исследуя гражданское законодательство мы понимаем, что ГК РФ регулирует отдельные случаи такого поведения в пункте 5 статьи 166, пункте 3 статьи 432 и пунктах 5–6 статьи 450.1. Эти положения близки по направленности, но различаются условиями применения. Так, пункт 5 статьи 450.1 связывает запрет последующего отказа по тем же основаниям и с подтверждением действия договора при наличии основания для отказа. Требовать во всех подобных случаях ещё и доказательств расходов, понесённых другой стороной в расчёте на продолжение договора, означало бы дописать в норму отсутствующее условие. Общая идея защиты доверия объясняет смысл запрета, однако не заменяет его законодательную конструкцию.

Важным является аспект, что оценка поведения была бы неполной без указания на затронутый интерес. В этом мы видим еще один важный критерий. Умолчание может лишить сторону возможности осознанно выбрать контрагента; отказ в необходимом содействии может воспрепятствовать исполнению; противоречивое поведение — поставить под сомнение результат действий, совершённых с опорой на прежнюю позицию другой стороны. Такое описание позволяет нам установить, в чём состоит нарушение, даже когда денежные потери ещё не наступили. Причинная связь с убытками необходима для их возмещения, но наличие убытков при этом нельзя считать общим условием всякого обращения к добросовестности.

Договорный риск и пределы ограничения права

Перечисленные критерии объясняют, в чём можно упрекнуть участника отношения. Однако они ещё не отвечают на вопрос, почему установленное поведение должно привести к запрошенному истцом результату. Между признанием недобросовестности и выбором правового последствия остаётся самостоятельный предмет правовой оценки. Именно здесь, на наш взгляд, особенно велик риск подменить защиту нарушенного интереса общим пересмотром хозяйственных условий сделки.

Вернёмся к условному примеру с доставкой товара. Своевременно сообщив о пропускном режиме, покупатель содействовал бы исполнению, сохранив за поставщиком обязанность организовать перевозку. Ожидаемое действие не меняло принятого сторонами распределения расходов и рисков. Если же под видом содействия от покупателя требуют оплатить перевозку, которую он не принимал на себя, содержание ожидания становится иным. Для его защиты уже недостаточно объяснить полезность помощи. Следует показать, почему соответствующая обязанность возникла именно у покупателя.

Сопоставление фактического и ожидаемого поведения имеет здесь вполне определённую цель: выяснить, защищает ли заявленное требование возможность согласованного исполнения или изменяет саму договорённость. Отрицательный ответ на вопрос о сохранении прежнего риска не исключает судебного разбирательства. Он означает, что такое вмешательство нуждается в дополнительном основании. Договорное условие может противоречить императивному предписанию, быть результатом обмана или подпадать под специальные правила защиты слабой стороны. Правомерность распределения риска поэтому нельзя предполагать и обосновывать лишь на том основании, что оно зафиксировано сторонами в договоре.

Другая условная ситуация касается твёрдой цены. Если стороны приняли на себя обычный риск роста затрат и заблаговременно не предусмотрели пересмотра цены, снижение рентабельности исполнения не возлагает на контрагента обязанность восстановить ожидаемую прибыль. Но если рост затрат вызван тем, что он сознательно задерживал необходимое согласование, а затем предъявил санкции за возникшую просрочку, ссылка на твёрдую цену не исчерпывает существа спора. Спорным становится преимущество, получаемое благодаря собственному поведению. Защита от него совместима с сохранением первоначальной цены: устранение последствий нарушения не обязательно требует пересмотра всего экономического содержания сделки.

Есть и обратная ситуация. Освобождение стороны от ответственности за возникшее препятствие не всегда освобождает её от последствий несообщения о нём. Согласно пункту 10 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 24 марта 2016 г. № 7 должник принимает разумные меры к уменьшению ущерба от непреодолимой силы, в том числе уведомляет кредитора [10]. Первоначальное препятствие и последующее бездействие должника имеют разное правовое значение. Требование добросовестности сохраняет значение именно потому, что договор продолжает связывать стороны даже в обстоятельствах, за наступление которых они не отвечают.

Сопоставление поведения с условиями договора позволяет точнее определить основание судебного вмешательства. Защита предусмотренного договором права зависит как от правомерности условия, так и от добросовестности его осуществления. Функциональный подход [3] помогает объяснить, для чего применяется принцип; выявление признаков недобросовестности [5] — какое поведение заслуживает отрицательной оценки. Сопоставление с правомерным распределением риска дополняет эти рассуждения вопросом о том, почему выбранное последствие соответствует выявленному нарушению.

Практическое значение этого вопроса проявляется при одностороннем отказе от договора. Пункт 14 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 22 ноября 2016 г. № 54 допускает отказ в защите права, осуществлённого недобросовестно, включая признание одностороннего отказа или изменения обязательства ничтожным [11]. Но неблагоприятные последствия для контрагента присущи и правомерному прекращению договора. Их наличие не объясняет, чем нарушено требование добросовестности. Такое объяснение может следовать, например, из предшествующего подтверждения действия договора при уже возникшем основании для отказа. И вот тогда защита относится к конкретному противоречию в поведении, а не к любому неудобству, вызванному прекращением отношений.

Сходным образом решается вопрос об объёме отказа в защите. Представим, что заказчик не обеспечил доступ на объект, а затем потребовал от подрядчика неустойку за вызванную этим просрочку. Прежде всего применению подлежат правила о просрочке кредитора и ответственности за нарушение взятого на себя обязательства. Если они дают ответ на спорный вопрос, дополнительная ссылка на статью 10 ГК РФ ничего не прибавляет к имеющейся квалификации. Когда же установлено самостоятельное злоупотребление, его последствия относятся к соответствующему требованию или периоду. Из недобросовестного поведения заказчика в одном эпизоде не вытекает освобождение подрядчика от ответственности за иные нарушения.

Возможность частичного отказа в защите прямо закреплена законодателем в пункте 2 статьи 10 ГК РФ. Особое значение имеет обоснование его границ. Недобросовестность характеризует поведение участника в определённом отношении; она не даёт оснований рассматривать его как лицо, вообще не заслуживающее гражданско-правовой защиты. Если суд отказывает в более широком круге требований, связь между установленным нарушением и таким последствием должна быть продемонстрирована отдельно. А иначе средство пресечения злоупотребления начинает выполнять несвойственную ему функцию наказания за отрицательно оценённое поведение.

Отметим, что различие между квалификацией и последствием заметно и в правилах о переговорах. По пункту 20 постановления Пленума № 7 возмещение убытков должно поставить потерпевшего в положение, в котором он находился бы, если бы не вступал в переговоры с недобросовестным контрагентом [10]. Это вполне объясняет, почему прибыль, ожидавшаяся от несостоявшегося договора, не взыскивается автоматически как результат его предполагаемого исполнения. Утрата возможности заключить другой договор может иметь значение, но требует собственного доказательственного обоснования. Кроме того, пункт 6 статьи 434.1 ГК РФ исключает применение предусмотренных пунктами 3 и 4 этой статьи правил о возмещении убытков к гражданам, признаваемым потребителями. Общая отрицательная оценка переговорного поведения не устраняет этого ограничения.

Не меняется и исходное распределение бремени доказывания. Добросовестность предполагается в силу пункта 5 статьи 10 ГК РФ. Иной порядок для обстоятельств, названных в подпунктах 1 и 2 пункта 2 статьи 434.1, разъяснён нормативно в пункте 19 постановления Пленума № 7 [10]. В связи с этим, предложенные критерии не возлагают на каждого участника обязанность заранее доказывать безупречность всех своих действий. Они позволяют точнее определить предмет спора, когда добросовестность уже поставлена под сомнение. Если этот вопрос поднимается в суде, то следует понимать, что обстоятельства выносятся на обсуждение сторон согласно пункту 1 постановления Пленума № 25 [9].

Заключение

Добросовестность получает определённое юридическое содержание там, где можно объяснить, какого поведения сторона вправе была ожидать от контрагента и почему. Основание такого ожидания, доступные участнику сведения и действия, вызванное им доверие и затронутый интерес дают взаимосвязанные критерии оценки. Они уверенно сохраняют значение на разных стадиях договорного отношения, хотя при этом конкретное содержание обязанности и условия защиты устанавливаются по применимым нормам.

Развиваемое нами в статье положение касается связи этих критериев с договорным риском. Сопоставление фактического поведения с доступным стороне добросовестным действием позволяет увидеть, требовалось ли от неё обеспечить согласованное исполнение или принять иную договорную нагрузку. Во таком случае судебная защита предполагает объяснение основания такого изменения. В первом ограничение права соотносится с тем препятствием или преимуществом, которое возникло вследствие нарушения обязанности сотрудничества, раскрытия информации, либо последовательного поведения.

Это разграничение сохраняет и корректирующее значение доброй совести, и обязательность правомерных договорённостей. Отказ в защите пресекает конкретное злоупотребление; его объём не может определяться общим впечатлением о неблаговидности участника спора. Предложенные критерии предназначены для оценки отношений между контрагентами. Их применение к защите третьих лиц и публичного интереса требует отдельного исследования, как и проверка выводов на сопоставимых спорах по отдельным видам договоров.