Альтернативная подследственность в уголовном процессе России: проблемы правового регулирования и правоприменения

Разграничение уголовных дел между органами расследования обеспечивает институт подследственности, без которого невозможна упорядоченная работа следственного аппарата. Теория уголовного процесса обычно выделяет предметную (родовую), территориальную, персональную и альтернативную подследственность. Первые три вида регламентированы достаточно устойчиво и на практике не вызывают разночтений, тогда как именно альтернативная подследственность порождает наибольшее число споров и затруднений.

По мнению С.В. Супруна, предметная подследственность органов предварительного следствия теряет самостоятельность, сливаясь с альтернативной [1]. Между тем законодатель продолжает расширять перечень преступлений, дела о которых вправе расследовать следователи органа, обнаружившего эти деяния (ч. 5 ст. 151 УПК РФ): лишь за два последних года в него были включены новые составы, в частности предусмотренные ст. 178 УК РФ [2].

Целью работы является всесторонний анализ проблем альтернативной подследственности в российском уголовном процессе, выявление недостатков её правового регулирования и подготовка предложений по их устранению. Для этого изучены нормы УПК РФ, разъяснения Пленума Верховного Суда РФ, пояснительные записки к законопроектам, а также научная литература по теме.

Методологическую основу исследования составили формально-юридический метод, системный подход и анализ правоприменительной практики. Обращение к пояснительным запискам к законопроектам, судебным разъяснениям и специальной литературе позволяет сопоставить буквальное содержание норм с тем, как они реально работают в деятельности следственных органов.

Под альтернативной подследственностью понимается такая модель распределения дел, при которой преступление могут расследовать несколько органов предварительного следствия, обладающих для этого равными полномочиями [3]. А.В. Гриненко обращает внимание на то, что решению о начале расследования многих преступлений, как правило, предшествует большой объём подготовительной работы, включая оперативно-розыскные мероприятия [4]. Этим и объясняется существование альтернативной подследственности: ведомство, обнаружившее преступление и располагающее для этого оперативными ресурсами, должно иметь возможность самостоятельно довести дело до конца.

Ключевое правило закреплено в ч. 5 ст. 151 УПК РФ: по перечисленным там составам следствие вправе вести и тот орган, который эти преступления выявил [2].

Норма ч. 5 ст. 151 УПК РФ охватывает несколько групп деяний. К первой относятся экономические преступления: мошенничество, а также присвоение или растрата (ст. 159–159.6, 160 УК РФ). Вторую образуют посягательства на собственность – квалифицированные виды кражи и грабежа, разбой (ч. 3, 4 ст. 158, ч. 2, 3 ст. 161, ст. 162 УК РФ). Третья связана с терроризмом и экстремизмом (ст. 205.4, 205.5, 208–210.1, 282.1–282.3 УК РФ). Четвёртая включает компьютерные преступления (ст. 272–274.1 УК РФ) [2; 4]. Показательно, что во всех этих группах объединяющим признаком служит не однородность объекта посягательства, а особенность выявления преступлений: как представляется, они обнаруживаются в ходе оперативной или контрольной деятельности разных ведомств. Поэтому альтернативная подследственность носит скорее организационный, чем предметный характер, чем отчасти и объясняются трудности её отграничения от предметной.

Первая и наиболее серьёзная проблема – стирание границ предметной (родовой) подследственности. Ранее она рассматривалась как исключительная компетенция определённого следственного органа по конкретным категориям дел. Но по мере расширения альтернативной подследственности одно и то же преступление стало подследственно и следователям Следственного комитета, и следователям органов внутренних дел, а порой – и следователям ФСБ России.

С.В. Супрун обоснованно отмечает, что орган предварительного следствия может расследовать преступление, которое подследственно ему наряду с другими органами [1]. Конфликт компетенций решается по принципу приоритета: дело возбуждает и ведёт тот, кто обнаружил преступление первым. Практика, однако, показывает, что у такого правила есть серьёзные издержки.

Показательный пример – ст. 215.3 УК РФ (самовольная врезка в трубопроводы). Как следует из пояснительной записки к законопроекту № 282503-8, следствие по этому составу подп. «а» п. 1 ч. 2 ст. 151 УПК РФ отнесено к ведению СК России, тогда как кражи из нефтепроводов (п. «б» ч. 3 ст. 158 УК РФ) по п. 3 ч. 2 той же статьи расследуют следователи МВД России [5].

В пункте 20 постановления от 27.12.2002 № 29 Пленум Верховного Суда РФ указал: если хищение нефти путём врезки сопровождается повреждением трубопровода, содеянное подлежит квалификации по совокупности преступлений, предусмотренных п. «б» ч. 3 ст. 158 и ст. 215.3 УК РФ [5]. В итоге одно и то же событие обязывает следователей разных ведомств вести по нему параллельные дела.

Масштаб проблемы виден из статистики: с 01.01.2020 по 31.10.2022 по фактам незаконных врезок в трубопроводы органами МВД России и СК России возбуждено 456 уголовных дел, из которых 309 – МВД России по ст. 158 УК РФ, а 147 – СК России по ст. 215.3 УК РФ. Заметная часть дел по ст. 215.3 УК РФ (65 дел) возбуждалась со значительным опозданием, по событиям прошлых лет [5].

Правило «первого выявившего» создаёт и другой риск: выбор органа, который будет вести дело, зависит от случайности – от того, чьё сообщение или оперативная информация поступили раньше, – а не от объективных особенностей самого дела, например его сложности или потребности в специальных знаниях. Неудивительно, что при параллельных проверках ведомства нередко дублируют работу друг друга.

Вторая группа проблем – споры о подследственности между ведомствами. М.Р. Чапаев указывает на многочисленные трудности определения подследственности в деятельности правоохранительных органов, особенно когда она носит альтернативный характер [6]. Из‑за отсутствия ясных критериев возникает конкуренция компетенций: либо несколько ведомств одновременно претендуют на одно дело, либо каждое стремится уйти от возбуждения дела, ссылаясь на отсутствие полномочий. Хотя ч. 8 ст. 151 УПК РФ и устанавливает, что споры о подследственности разрешает прокурор, критерии такого разрешения в законе не раскрыты.

З.З. Ложис, анализируя расследование преступлений экстремистской и террористической направленности, констатирует, что такие дела в зависимости от вида преступления подведомственны Следственному комитету РФ, ФСБ или органам внутренних дел, причём многие из них допускают альтернативную подследственность [7]. Вследствие этого сложно сформировать единообразные подходы, методики и тактику раскрытия и расследования таких деяний.

Отдельную проблему составляет перебрасывание дел между ведомствами. Пояснительная записка к законопроекту № 282503-8 фиксирует, что сообщения о преступлениях без достаточных оснований пересылаются из одного ведомства в другое, процессуальные решения затягиваются, а проверки по одному и тому же событию параллельно ведут следователи СК России и МВД России [5]. Известны случаи, когда СК России прекращал производство по ч. 2–5 ст. 215.3 УК РФ на основании п. 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ, после чего материалы возвращались в органы МВД России для расследования по ст. 158 УК РФ [5].

Подобная практика не только снижает результативность расследования, но и ущемляет права потерпевших, поскольку откладывает принятие процессуальных решений и возмещение причинённого ущерба.

Неопределённость подследственности затрагивает и конституционно значимые интересы участников процесса. Потерпевший, обратившийся с заявлением о преступлении, вправе рассчитывать на то, что оно будет рассмотрено уполномоченным органом и в разумный срок; когда же вопрос о компетенции остаётся открытым, эта предсказуемость теряется, а доверие к следственным органам снижается. Следовательно, ясные правила подследственности – это не только вопрос внутриведомственного удобства, но и условие доступа к правосудию.

Третья группа проблем связана с соотношением альтернативной и территориальной подследственности. Особенно остро они проявляются при расследовании дистанционных преступлений, то есть совершаемых с использованием информационно-телекоммуникационных технологий.

Как отмечает А. Новиков, согласно пояснительной записке к законопроекту № 792475-8, при хищениях денежных средств с использованием платёжных карт место преступления обычно связывают с местом, где совершены действия по изъятию денег: например, где виновный снял наличные в банкомате по чужой либо поддельной карте, расплатился ею за товар или перевёл средства на другой счёт. Установление такого места нередко требует значительного времени [8].

С.Б. Россинский полагает, что ст. 152 УПК РФ несовершенна: её гипотеза не в состоянии охватить все практические нюансы, вследствие чего правоприменитель фактически вырабатывает собственные правила территориальной подследственности, которые нередко формально расходятся с законом [9]. Он критически оценивает отказ законодателя от модели УПК РСФСР (ст. 132), допускавшей расследование и по месту совершения деяния, и по месту его обнаружения [9].

Для преодоления этих трудностей Государственная Дума в первом чтении одобрила поправки в ст. 152 УПК РФ [10], а Федеральным законом от 20.02.2026 № 39-ФЗ они были приняты: предварительное расследование допускается проводить и по месту нахождения большинства потерпевших [11]. Помимо этого, закон наделяет руководителя следственного органа полномочием определять место расследования, если деяние совершено за пределами РФ иностранным гражданином или лицом без гражданства, не проживающими постоянно в РФ, и направлено против интересов РФ.

В литературе, однако, справедливо указывают, что ориентация на место нахождения большинства потерпевших не всегда оправданна: основная масса доказательств связана не с личностью потерпевших и их показаниями, а со следами, которые лицо могло оставить в момент действий по незаконному изъятию денежных средств [8]. Этот довод говорит о необходимости взвешенного подхода к реформированию территориальной подследственности.

Проблема усугубляется тем, что следы дистанционных преступлений, как правило, рассредоточены по нескольким регионам, а нередко и по нескольким государствам. В таких условиях ведомственная принадлежность органа, первым обнаружившего преступление, сама по себе мало говорит о том, где расследование будет наиболее эффективным. Это дополнительно подкрепляет довод в пользу единых межведомственных правил определения места и органа расследования.

Единого понимания правовой природы альтернативной подследственности в науке нет. Наиболее радикальную позицию занимает С.Б. Россинский: по его убеждению, правила распределения уголовных дел между органами расследования носят чисто технический характер и вовсе не нуждаются в закреплении в федеральном законе [9]. Существующий порядок регулирования он связывает с недостаточной теоретической проработкой вопроса и ошибками национальной нормотворческой политики.

Иные авторы высказываются осторожнее: соглашаясь, что правила подследственности должны быть закреплены в законе, они ставят вопрос об их совершенствовании. Так, Д.Г. Горобец отмечает, что при альтернативной и исключительной подследственности соответствующих статей следственные органы в ходе расследования обязаны оценивать наличие или отсутствие их признаков [12].

Представляется более перспективным не отказываться от законодательной регламентации подследственности, а систематизировать и упорядочить её. С.В. Супрун предлагает сохранить самостоятельность предметной подследственности, перенеся часто повторяющиеся виды преступлений в альтернативную [1]. Такой подход сохранил бы логическую стройность системы и необходимую гибкость.

Важно и то, что любые предлагаемые изменения следует оценивать по единому критерию – по их влиянию на сроки и качество расследования и на защиту прав участников процесса. Если новая норма не сокращает число межведомственных споров и не ускоряет принятие процессуального решения, она лишь усложнит и без того громоздкую систему. Поэтому корректировка ст. 151 и 152 УПК РФ должна сопровождаться оценкой практики применения этих норм.

Проведенный анализ позволяет сделать следующие выводы и предложения.

Во‑первых, альтернативная подследственность объективно необходима для эффективного расследования многих категорий преступлений, однако в нынешнем виде она порождает серьёзные проблемы применения: размывание предметной подследственности, споры между ведомствами и процессуальную неопределённость.

Во‑вторых, закон должен чётко определять критерии выбора органа, ведущего расследование при альтернативной подследственности. Предлагается дополнить ст. 151 УПК РФ положением о критериях, которыми прокурор руководствуется при разрешении спора о подследственности (в частности, о первоочерёдности органа, выявившего преступление), и о сроке его разрешения. Это избавит от затяжных межведомственных согласований.

В‑третьих, чтобы упорядочить расследование преступлений, подследственных разным органам по совокупности (как в случае ст. 158 и 215.3 УК РФ), целесообразно изменить ст. 151 УПК РФ и закрепить приоритет расследования по месту выявления основного (наиболее тяжкого) преступления. Альтернативой может служить расширение практики передачи дел для соединения в одном производстве, когда подследственность определяется решением прокурора [5].

В‑четвёртых, в связи с принятием поправок в ст. 152 УПК РФ о расследовании по месту нахождения большинства потерпевших нужны ведомственные разъяснения, уточняющие порядок применения этого правила и учитывающие необходимость сохранения доказательственной базы [8; 10; 11].

В‑пятых, Следственному комитету РФ, МВД России и ФСБ России целесообразно выработать единый межведомственный регламент взаимодействия при расследовании преступлений с альтернативной подследственностью. В нём следует определить сроки передачи материалов, порядок разрешения споров и механизмы согласования следственных действий.

Альтернативная подследственность – не дань законодательной моде, а объективная потребность, вызванная усложнением современной преступности и появлением новых её форм, в том числе связанных с информационно-телекоммуникационными технологиями. Однако существующую модель регулирования необходимо существенно доработать.

С.Б. Россинский обоснованно замечает, что действующий УПК РФ перегружен нормами организационного и технического свойства [9]. Это в полной мере касается и норм об альтернативной подследственности: многие из них по своей природе ближе к ведомственному нормотворчеству, чем к предмету федерального закона. Тем не менее полный отказ от законодательной регламентации выглядит чрезмерно радикальным; оптимально систематизировать и рационализировать действующие нормы, устранив дублирование и противоречия.

Лишь комплексный подход – сочетание законодательных изменений с ведомственными нормативными актами – способен превратить альтернативную подследственность из источника межведомственных споров в действенный инструмент борьбы с преступностью.