Влияние интеграционной оговорки на толкование договоров по Конвенции ООН 1980 г. о договорах международной купли-продажи товаров

Предсказуемость правового регулирования – один из важнейших факторов, способствующих стабильности гражданского оборота. Особенно сложным обеспечение такой стабильности видится, когда речь идет о международной торговле. Именно поэтому столь большое значение имеют международные договоры, направленные на регламентацию трансграничной коммерции. Одним из наиболее широко применимых актов такой категории является разработанная комиссией ООН по праву международной торговли (ЮНСИТРАЛ) и принятая дипломатической конференцией в г. Вене в 1980 году конвенция ООН о договорах международной купли-продажи товаров (далее – Конвенция), которая сегодня действует для 97 стран самых различных правовых традиций [1]. Представляется, что предусмотренные Конвенцией механизмы – унифицирующие подходы различных юрисдикций к договорам купли-продажи – продолжают служить гарантом развития трансграничной торговли, обеспечения защиты прав и законных интересов ее участников. Именно поэтому автор полагает, что важным – и с практической, и с теоретической точек зрения – является анализ подходов, сложившихся в доктрине и правоприменительной практике, к различным положениям Конвенции.

В настоящей статье автор исследует довольно точечный вопрос о том, как включение сторонами договора так называемой интеграционной оговорки (оговорки о поглощении) [2] влияет на применение механизма толкования договора по правилам ст. 8 Конвенции.

Постановка именно такого вопроса вызвана тем, что, на взгляд автора, одним из центральных вопросов договорного права является определение содержания соглашения сторон. Особенную актуальность этот вопрос имеет, когда речь идет о трансграничных контрактах, сторонами которых выступают лица разного правопонимания, ценностного и культурного опыта.

Так, ст. 8 Конвенции предполагает двуступенчатый тест определения воли сторон при толковании договоров. Во-первых, необходимо определить истинные намерения сторон (применить так называемый субъективный тест, предусмотренный п. 1 ст. 8 Конвенции). Во-вторых, если первый шаг оказался неприменимым, следует рассмотреть, как бы предлагаемые обстоятельства были истолкованы разумным третьим лицом (объективный тест, п. 2 ст. 8 Конвенции). Ключевым при поиске воли сторон является оценка всех релевантных обстоятельств дела, «включая переговоры, любую практику, которую стороны установили в своих взаимных отношениях, обычаи и любое последующее поведение сторон» (п. 3 ст. 8 Конвенции) [3].

Несмотря на прямое указание Конвенции на возможность учитывать все соответствующие обстоятельства, стороны трансграничных договоров имеют практику включать в соглашение так называемые интеграционные оговорки (entire agreement clause, merger clause, что созвучно с т.н. parol evidence rule в традиции общего права). Подобные оговорки могут иметь различное содержание, однако смысл их сводится к тому, что стороны договора подтверждают, что все их договоренности были в полной мере отражены в тексте договора, а все, что было до и вокруг его заключения, не должно служить основанием для изменения, дополнения, исключения условий договора, а также его толкования [4, 5, 6]. Вместе с тем остается очевидным, что включение такого условия в договор не может гарантировать отсутствие при возникновении спорной ситуации неоднозначных взглядов на одни и те же положения договора. В таком случае встает вопрос: на чем правоприменителю основывать свои выводы о смысле договора, если изучение материалов преддоговорного этапа как бы не санкционировано сторонами договора? Как отмечается в доктрине, ответом на этот вопрос может стать стремление сторон не допустить «реконструкции их [сторон] истинной воли», а вместо этого привлечение внимания правоприменителя к «требованиям разумности и справедливости» [4]. Однако как понять, в каком случае полагается рассматривать «все релевантные обстоятельства», а когда их следует игнорировать?

В то время как сама тема толкования договоров по Конвенции, в частности вопрос об эффекте интеграционных оговорок, не являются новыми для юридической науки в целом [4, 5, 6], пожалуй, справедливо сказать, что вопрос об оговорках о целостности в контексте Конвенции едва ли становился предметом самостоятельных исследований на русском языке.

Традиционно рекомендации по надлежащему толкованию и применению Конвенции дает ее консультативный совет (CISG Advisory Council) в так называемых Мнениях (Opinions). Так, в Мнении № 3 консультативный совет анализирует национальные подходы к интеграционным оговоркам и их соотношение с положениями Конвенции [7].

Одной из важных концепций в этом смысле является Parol Evidence Rule – подход, распространенный в странах общего права (преимущественно, США), согласно которому, заключив соглашение в письменной форме, стороны отразили в нем – в рамках его т.н. «четырех углов» (four corners doctrine) [8] – все достигнутые договоренности (интегрировали их). Следовательно, дополнение и/или изменение их преддоговорными материалами (а иногда и ссылки на поведение после заключения договора) недопустимо, как минимум, пока не доказано иное с учетом обстоятельств дела (п. 1.2.6 Мнения № 3).

В противовес изложенному подходу, в странах романо-германской правой семьи, в целом, допускаются все способы обоснования смысла договорных положений, в том числе и использование в качестве доказательств преддоговорных материалов (п. 1.2.8 Мнения № 3).

Другой концепцией, проанализированной консультативным советом Конвенции в Мнении № 3 стало Plain Meaning Rule – правило американского права, согласно которому при толковании договора приоритет следует отдавать буквальному значению написанного, когда это возможно.

Следует подчеркнуть, что обе указанные выше концепции применимы не как договорные конструкции, а как предлагаемые национальными правопорядками презумпции.

В свою очередь интеграционная оговорка (оговорка о целостности договора), она же оговорка о полноте соглашения (merger clause, entire agreement clause) – это условие договора, предполагающее волеизъявление сторон ограничить возможность обращения к определению прав и обязанностей сторон на основании или с учетом каких-либо заявлений вне письменного договора-документа.

Касательно соотношения указанных трех концепций с Конвенцией, следуя логике Мнения № 3 консультативного совета Конвенции, отметим следующее.

В первую очередь, стоит сказать, что превалирующая позиция состоит в том, что Parol Evidence Rule и Plain Meaning Rule, не применимы при определении содержания и толковании договоренностей сторон по Конвенции. Причиной для этого служит то, что порядок толкования договоров в должной мере раскрыт непосредственно в Конвенции, а значит, основания обращаться к национальному регулированию в отсутствие так называемого внешнего пробела (п. 2 ст. 7 Конвенции) нет (п 2.5 Мнения № 3).

Тем не менее, прецеденты применения Parol Evidence Rule к договорам, регулируемым Конвенцией, все же есть [9], что однако критикуется в доктрине [8].

В противовес двум описанным концепциям включение интеграционной оговорки в договор, как результат волеизъявления сторон, а значит, применение ее положений в полной мере соответствует Конвенции – в частности, ст. 6 Конвенции.

Вместе с тем, правоприменителю неизбежно придется поставить вопрос об объеме и смысле условия договора о его целостности – планировали ли стороны договора, действительно, ограничить средства обоснования их намерений текстом договора. В этом случае возникает своего рода парадокс – как отмечает консультативный совет, а за ним и самостоятельные исследователи, последствия применения такой оговорки следует устанавливать посредством ее толкования по ст. 8 Конвенции, принимая во внимание все соответствующие обстоятельства.

Такой подход, стоит отметить, нашел отражение и в правоприменительной практике [11]. В частности, есть практика и отказа в обращении к «внешней переписке» из-за наличия оговорки о целостности договора [12].

В этом контексте консультативный совет Конвенции предлагает разделять две задачи, которые выполняют в таком случае интеграционные оговорки (п. 4.1 Мнения № 3). Первая – ограничить возможность обращения к относимым обстоятельствам в целях продвижения позиции, которая дополняет закрепленное в договоре или противоречит его тексту. При этом рассматривать содержание условия о целостности предлагается как изменение положений ст. 11 Конвенции. Представляется, что это необходимо учитывать в контексте заявлений, которые имеют возможность делать государства при присоединении к Конвенции (и которое сделала, в том числе, Российская Федерация) [1]. Вторая возможная задача интеграционной оговорки – ограничить обращение к внешним обстоятельствам непосредственно при толковании договора. В таком случае поиск смысла, заложенного в интеграционную оговорку сторонами, следует осуществлять по правилам ст. 8 Конвенции.

При этом среди обстоятельств, которые необходимо учитывать при определении объема интеграционной оговорки, является вопрос о том, обсуждались ли они контрагентами или были включены на правах общих условий договора (boiler plate clauses) [13].

Примечательно в этом контексте в целях сравнения с подходом Конвенции и то, что согласно Принципам международных торговых договоров УНИДРУА (в редакции 2016 года), которые унифицируют правила международной коммерции, также содержится указание на возможность включения сторонами в договор интеграционной оговорки (п. 2.1.17) [14]. Однако здесь же напрямую закрепляется, что такая оговорка не может запретить обращаться к сопутствующим обстоятельствам в целях толкования договора. Резюмируя все изложенное выше, отметим, что при наличии в международном договоре купли-продажи интеграционной оговорки следует исходить из того, что контрагенты могут по правилам ст. 6 Конвенции изменить правила, предусмотренные Конвенцией, в том числе и ее статьей 8 о порядке толкования. Вместе с тем для определения степени влияния такой оговорки на порядок толкования соглашения, в первую очередь, стоит подвергнуть толкованию саму же интеграционную оговорку. При этом стоит иметь в виду, что, когда это допускают национальные правила о форме договоров, интеграционная оговорка может иметь эффект не только для порядка толкования договоров (то есть определения содержания того, что стороны закрепили в письменной форме), но и для определения объ- ема договоренностей (включены ли в договор в широком смысле, например, обещания сторон, отраженные в преддоговорной переписке, мог ли договор быть изменен вне документарной формы).