Цифровые права человека: новое поколение прав

Интенсивная цифровизация общественных отношений и широкое внедрение ИИ радикально увеличили объём и скорость обработки данных, изменили медиальную среду и контуры публичной и частной автономии личности. В результате классические права и свободы человека [1] получают новые «цифровые» измерения — от защиты персональных данных и приватности коммуникаций до прозрачности алгоритмов, права на переносимость данных и справедливого обращения в условиях платформенной экономики.

В научной дискуссии усилилась тенденция рассматривать цифровые права как «четвёртое поколение» прав человека, хотя часть авторов убеждена, что речь идёт о переформатировании традиционных прав в новых технологических контекстах [2]. В этой связи цель настоящей статьи - изложить правовую картину цифровых прав, охарактеризовать роль ИИ в трансформации гарантий, систематизировать доктринальные подходы, проанализировать некоторые научные подходы [3] и выработать предложения для российского права [4].

Как верно пишут Р.А. Клычев и А.В. Манкиева, «современной научной мысли важно учитывать не только «классический» набор прав и свобод (гражданские и политические), но и новые поколения прав человека – социально-экономические, коллективные, экологические, информационные. Именно последний вид прав становится всё более актуальным в эпоху цифровых технологий» [5]. С ростом интернет-коммуникаций возникает феномен цифровой анонимности, который, по мнению Н.В. Варламовой [6], «представляет собой новую форму реализации права на неприкосновенность частной жизни, требующую особых механизмов правовой защиты» позволяющей пользователям скрывать свою личность при взаимодействии в сети. С одной стороны, анонимность представляет собой механизм защиты права на личную жизнь и свободу высказываний, особенно в обществах с высокой степенью цензуры. С другой стороны, анонимность порождает и целый ряд рисков, включая распространение клеветы, экстремистской информации и преступных действий в «тёмном» сегменте интернета.

Правовое регулирование цифровой анонимности должно балансировать между необходимостью защиты личных данных и обеспечением прозрачности взаимодействий в сети. Так, в ряде стран (например, в Германии, Франции) введены законы, обязывающие операторов и интернет-провайдеров идентифицировать пользователей при совершении определённых действий (финансовые операции, государственные услуги). При этом современные исследователи отмечают сложную двойственную природу данного явления. В частности, М.А. Грачева указывает, что «защита персональных данных в цифровую эпоху требует комплексного подхода, учитывающего как технологические особенности обработки информации, так и фундаментальные права человека» [7].

Понятие «цифровые права человека» многослойно. В узком смысле — это новые или модифицированные гарантии, обеспечивающие цифровую автономию личности (защита данных, сетевой доступ, цифровая идентичность, защита от автоматизированной дискриминации, алгоритмическая прозрачность). В широком смысле — это совокупность всех конституционных прав в их цифровых проекциях (privacy-by-design как элемент частной жизни; плюрализм и прозрачность рекомендательных систем как условие свободы выражения; недискриминация в алгоритмических решениях и др.).

Важно отличать «цифровые права человека» от закреплённых в российском гражданском праве «цифровых прав» (ст. 141.1 ГК РФ), которые относятся к имущественным правам в форме записи в информационной системе (токенправа) и не совпадают по предмету регулирования с правами человека.

Рассмотрим международные правовые стандарты цифровых прав человека. На международном уровне систему международных правовых стандартов прав и свобод человека составляют: Всеобщая декларация прав человека и МПГПП заложили фундаментальные свободы, которые в цифровую эпоху детализируются через практику Европейского Суда по правам человека [8] (далее – ЕСПЧ) и региональные документы. Конвенция Совета Европы «О защите физических лиц при автоматизированной обработке персональных данных» [9] (Конвенция 108, протокол CETS 223 — «108+») формирует наднациональные стандарты защиты данных.

Европейский союз развил комплексную экосистему: Общий регламент по защите данных (GDPR) [10] закрепил расширенный набор прав субъекта данных (доступ, исправление, стирание, ограничение обработки, переносимость, возражение), принципы законности, минимизации и отчётности, а также оценку воздействия (DPIA) и «privacy by design». Пакет DSA/DMA установил правила платформенной ответственности и прозрачности, включая риско-ориентированное управление для очень крупных онлайн-платформ, механизмы аудита, доступ исследователей к данным и информирование о логике рекомендаций.

Регламенты NIS2 и ePrivacy (в части действующих правил ePrivacy) усиливают безопасность и кон- фиденциальность электронных коммуникаций. Принятый в ЕС риск-ориентированный акт об ИИ вводит запреты на социальное скорингование, жёсткие требования к высокорисковым системам и обязательства по маркировке «синтетического контента». Сравнительное поле дополняют:

Бразилия (LGPD), США (штатные законы о приватности — CCPA/CPRA, CPA штата Колорадо и др.), Индия (DPDP Act), Китай (PIPL), региональные акты Латинской Америки и Африки. В сфере soft law значимы Принципы ОЭСР по ИИ, Рекомендация ЮНЕСКО по этике ИИ и Руководящие принципы ООН по бизнесу и правам человека. Конституция РФ закрепляет неприкосновенность частной жизни, тайну переписки и свободу выражения (ст. 23-24, 29), что образует основу «цифровых» гарантий. Ключевыми отраслевыми актами являются: Федеральный закон от 27.07.2006 г. № 152-ФЗ (ред. от 28.02.2025) «О персональных данных» [11], Федеральный закон от 27.07.2006 г. № 149-ФЗ (ред. от 24.06.2025) «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» [12], законодательство о связи и критической информационной инфраструктуре. Развиваются механизмы локализации данных, режим «права на забвение» в поисковых сервисах, порядок биометрической идентификации, электронное взаимодействие граждан с государством. Одновременно встают вопросы баланса публичных интересов и прав личности в условиях оперативно-розыскной деятельности, регулирования контента и трансграничных потоков данных. Для ИИ сформированы стратегические и экспериментальные режимы в рамках регулирования «песочниц», однако полноценная модель прав человека в контексте алгоритмических решений требует дальнейшей детализации.

Классификацию цифровых прав можно представить следующим образом:

[1] Право на защиту данных и приватность в цифровой среде (принципы минимизации, целевого ограничения, прозрачности; DPIA; «privacy by design»).

[2] Свобода выражения и доступ к информации в условиях платформенных посредников (прозрачность модерации, объяснимость рекомендаций, право на эффективное обжалование).

[3] Право на недискриминацию и равенство при автоматизированной обработке (запрет сегрегационных практик, тесты на смещения, алгоритмический аудит).

[4] Право на процессуальные гарантии в отношении автоматизированных решений: уведомление об участии алгоритмов, право на человеческое вмешательство, объяснимость и оспоримость.

[5] Право на переносимость данных и контроль над цифровой идентичностью (включая стандарты совместимости и интероперабельности).

[6] Право на безопасность цифровой среды (кибербезопасность как условие осуществления иных прав) и на эффективные средства правовой защиты.

[7] Права ребёнка онлайн (age-appropriate design, запрет манипулятивных интерфейсов, особая защита персональных данных несовершеннолетних).

В российской юридической науке есть и иные точки зрения. Например, по мнению И.В. Понкина, цифровые права могут быть классифицированы на цифровые права человека и цифровые права электронных лиц. При этом цифровые права человека раскрываются через реализацию прав граждан на доступ и пользование цифровыми ресурсами, на совершение сделок с использованием цифровых способов и др [13]. Также С.Р. Решетняк выделяет следующие виды цифровых прав: цифровое (виртуальное) имущество, цифровые активы, смарт-контракты, цифровые услуги [14].

ИИ ускоряет принятие решений и расширяет возможности персонализации, но создаёт новые риски: непрозрачность («чёрный ящик»), системная предвзятость, «функциональный слом» презумпции невиновности и принципа автономии в административных процедурах, манипулятивные интерфейсы и эксплойт уязвимостей. Для защиты прав человека необходимы:

(а) регистрация факта участия ИИ; (б) права на объяснимость и оспаривание; (в) независимый аудит и оценка воздействия; (г) ограничения для высокорисковых сценариев (биометрическая идентификация в реальном времени в публичных местах, социальное рейтингование); (д) маркировка синтетического контента и механизмы подлинности цифровых следов.

Отдельно следует проанализировать доктринальные подходы к пониманию правовой природы цифровых прав человека.

«Континуитет» (continuity) - цифровые права как проекции классических прав. Дж. Балкин развивает идею «информационных фидуциариев»: крупные платформы несут повышенные обязанности лояльности и аккуратности по отношению к пользователям, что расширяет рамки частноправовой ответственности. Ж. Коэн показывает, что приватность - не только контроль над данными, но и условие демократической субъектности в эпоху наблюдаемого капитализма.

«Новые права» - подход, трактующий цифровые права как качественно новое поколение гарантий: право на сетевую соприсутствие и доступ, право на объяснение алгоритмических решений, право на справедливые интерфейсы (fair design). Здесь важны научные работы: –Миреи Хильдебрандт [15] о «компьютируемом праве» и процедурной справедливости [16]: нидерландский профессор предлагает определять «компьютируемое право» как «машинный интеллект», радикально отличающийся от человеческого интеллекта.

Именно человеческий интеллект является «глубоко искусственным», а машинный интеллект – «просто автоматизированным».

Автор также утверждает, что правильное понимание «способа существования» машинного интеллекта станет одной из главных проблем для ЕС в 2020-е гг. «Если все будет сделано правильно, то мы сможем избежать как информационного капитализма, так и государственного надзора… Избегая ловушек алгоритмической сверхдетерминации, законодательство ЕС должно держать наше будущее открытым таким образом, чтобы оно давало нам силы, а не рассматривало нас как манипулируемые пешки», – полагает М. Хильдебрандт [17]. Рассматривая далее природу машинного интеллекта, М. Хильдебрандт подчеркивает, что крайне важно признать умные технологии «агентством» («agency»), способным воздействовать на этот мир. –Машины, способные к автоматическим выводам (ИИ), имеют особый тип управления – «управление данными и кодом». Если люди воспринимают цвет, звук, контуры, запахи, вкусы, прикосновения и в то же время наше восприятие всегда опосредовано языком и интерпретацией, то машины ИИ могут воспринимать это только как данные. Это подразумевает среду, состоящую из данных, и их передачу, например, онлайнсреду, виртуальную реальность или среду Интернета вещей. Машины искусственного интеллекта управляются кодом. Чтобы сделать выводы, эти машины требуют кода, например, основанного на исследованиях машинного обучения, которые стремятся сжать большие данные в математическую функцию, так называемую целевую функцию, которая определяет данные с учетом конкретной машиночитаемой задачи. Это, в свою очередь, требует разработки так называемого «пространства гипотез», состоящего из потенциально релевантных математических функций. Эти функции служат гипотезами для так называемой целевой функции, которая предположительно лежит в основе закономерностей внешнего, внутреннего или общего мира [18]; –Лучано Флориди о «инфосфере» и онтологической защите личности в цифровой среде [19]. Л. Флориди переосмыслил понятие «инфосфера» [20] на основе биосферы.

Так он обозначил всю информационную среду, состоящую из всех информационных объектов (включая информационных агентов), их свойств, взаимодействий, процессов и взаимоотношений. Для Л. Флориди инфосфера - это среда, сравнимая с киберпространством, но отличная от него, поскольку она также включает в себя автономные и аналоговые информационные пространства; –Пола Немица о конституционализации цифрового пространства. Согласно его концепции о «конституционной демократии в цифровом пространстве», цифровая сфера и ИИ должны подчиняться конституционным принципам (права человека, верховенство права и демократия) и воплощать их «by design», а именно:

–Приоритет права над технологией и этикой. Нужны не только кодексы этики, а юридически обязательные нормы, которые обеспечивают подотчётность цифровых платформ и систем ИИ и встраивают в них права человека, демократию и верховенство права «по умолчанию».

–Четыре опоры цифровой власти, требующие правового ответа: (1) деньги/влияние; (2) контроль инфраструктур публичного дискурса; (3) сбор и профилирование персональных данных; (4) доминирование в ресурсах и разработках ИИ («чёрные ящики»). Эти факторы в сумме угрожают демократии и рынкам [21].

–Трёхуровневая «технологическая оценка воздействия» (impact assessment) для новых технологий (включая ИИ) — как практический инструмент конституционализации:

что можно оставить этике, а что обязательно должно регулироваться правом и применяться принудительно.

–Продолжение в более широкой рамке «цифрового конституционализма» Европы. Идеи Немица хорошо ложатся на курс ЕС: GDPR, DSA/DMA и риск-ориентированное регулирование ИИ как институционализация процессуальных прав пользователей и подотчётности платформ [22].

Основы отечественного информационного права и категоризации информационных отношений заложили И.Л. Бачило и В.А. Копылов. И.Л. Бачило настаивала на признании информационного права в России как самостоятельной отрасли, регулирующей отношения в информационной сфере на всех стадиях жизненного цикла информации (создание, сбор, обработка, распро- странение, доступ), с опорой на межотраслевой инструментарий, но с собственной системой институтов [23]. В ее учебниках и научных работах подробно раскрываются институты правового режима информации и информационных ресурсов, прав и обязанностей субъектов, публичных информационных систем и сервисов, а также механизмы открытости и доступа к информации органов власти (в том числе как условие становления гражданского общества) [24]. В.А. Копылов одним из первых дал развернутое описание информационного права как новой комплексной (межотраслевой) области [25], фиксируя, что оно регулирует информационные отношения в широкой «информационной сфере» [26].

Опыт Европейского Союза демонстрирует переход к модельному регулированию платформ с фокусом на системные риски, прозрачность алгоритмов и процедурные права пользователей (уведомление о модерации, право на обжалование, объяснимость рекомендаций, аудит очень крупных платформ). Эти элементы усиливают реалистичность осуществления свободы выражения и права на информацию в онлайне. В публичном секторе развивается практика оценок воздействия на права человека и алгоритмических оценок воздействия (AIA) перед внедрением систем принятия решений, что формирует «процессуальный каркас» цифровых прав. Российское законодательство, на наш взгляд, может заимствовать положительный зарубежный опыт, в частности:

1) Риско-ориентированная модель для ИИ (по образцу акта ЕС): запреты для социального скоринга, повышенные требования к высокорисковым системам, обязательная маркировка синтетического контента, реестр систем в госсекторе.

2) Процессуальные права пользователя платформ: прозрачность модерации, объяснимость рекомендаций, доступ к механизмам обжалования и независимому разрешению споров; обязательства по доступу исследователей к данным в общественных интересах при надлежащих гарантиях.

3) Усиление режима персональных данных:

4) Алгоритмический аудит и сертификация:

независимая оценка смещений, устойчивости и безопасности, публичные отчёты об ответственности (accountability reports). 5) Обязательная регистрация автоматизированных решений в госсекторе и право гражданина на человеческое вмешательство и объяснение.

6) Механизмы коллективной защиты прав (class/collective actions) и эффективные компенсации при нарушениях цифровых прав. 7) Межотраслевые стандарты интероперабельности и переносимости как стимул конкуренции и средство предотвращения «запирания» пользователей.

Импорт зарубежных моделей требует учёта национальных конституционных основ и институциональной готовности: независимость и ресурсы надзорных органов, правовая определённость для бизнеса, стандарты правоприменения и судебная практика. Важно избегать как гиперрегуляции, подавляющей инновации, так и формальной транспозиции без реальных механизмов исполнения. Эффективность цифровых прав обеспечивается сочетанием жёстких обязательств, soft law, отраслевых стандартов, просвещения и процедурной справедливости.

На основании вышеизложенного сделаем следующие выводы:

1) Концепция «цифровых прав человека» в настоящее время находится на этапе ее формирования и осмысления, выработки научным сообществом подходов и понимания ее места и роли в классической концепции прав и свобод человека и гражданина, более того, данная концепция оправданна как некая аналитическая рамка: она делает видимыми новые риски и механизмы защиты, но в своей основе (фундаменте) опирается на классические конституционные гарантии.

2) Наиболее устойчивую правовую модель цифровых прав человека формируют процедурные и организационные метагарантии: оценка воздействия, алгоритмический аудит, объяснимость и право на оспаривание.

3) ИИ усиливает потребность в «праве на человеческое вмешательство» и контестуемости автоматизированных решений; предиктивные системы в зонах высокого риска должны подчиняться строгому режиму.

4) Платформенное регулирование должно сочетать прозрачность и ответственность с сохранением свободы выражения и конкуренции; доступ исследователей к данным является элементом общественного контроля.

5) Для России приоритетны, на наш взгляд, обновление режима персональных данных (переносимость, DPIA, защита детей), внедрение реестра автоматизированных решений в государственном секторе (что уже происходит) и институтов коллективной защиты.

6) Разграничение «цифровых прав человека» и «цифровых прав» в гражданско-правовом смысле (ст. 141.1 ГК РФ) необходимо для точного построения норм и избежания концептуальной путаницы.

7) Эффективность новых гарантий возможна только при институциональной независимости регуляторов и предсказуемой судебной практике; без этого нормы так и останутся декларативными.

8) Образовательные и этические компоненты (digital literacy, «fair design») - не факультативное дополнение, а структурная важная часть охраны цифровых прав человека в современном мире.